Только два вида вещей делают нас самим собой: величайшие страхи, в которых мы иногда боимся признаться даже себе, и моменты неподдельного счастья.
Ниже — оттиск того, что в эту самую секунду делает меня мной.
Тук-тук-тук.
Мерный звук разносится в вечернем воздухе, словно тиканье часов. Шаги выбивают его из безликой и мокрой после вечернего дождя брусчатки, что блестела в свете фонарей, словно кожа гигантской змеи.
Я почти пришёл. Ещё немного.
Впереди видны знакомые дома, а над ними — безграничный простор полночного неба. В нём, насколько хватает обзора, — бесчисленные звёзды. Когда уставший, но счастливый идёшь под ними в одиночестве, по тёмной улице, — забываешь обо всех тревогах и сомнениях. И ты останавливаешься, поднимаешь взгляд.
Тук-тук-тук. Снова. Но шагов нет.
То было взволнованным биением сердца.
Как легко дышится, как пьянит бездна над головой и свежесть в груди! Необузданная и кипучая энергия требует выхода. И я пою.
В такие моменты, вместе с ревущим голосом тела, поёт ещё один — душевный. Он неслышно клянётся в вечной и живой любви ко всему, что его окружает: к лабиринтам из домов и лентам дорог; к самым маленьким листикам на ветвях, растущих вдоль тропинки молодых берёз; к каждому человеку, живущему здесь и сейчас; к бесчисленным хороводам давно погибших звёзд, свет которых ещё бежит, чтобы вонзиться нам в глаз тонким серебряным лучиком.
Но сегодняшний случай совершенно особый: этим летним вечером я держал в своих руках живой и тёплый свет.
———
Когда ты проваливаешься во тьму — не хочется вообще ничего. Всего лишь жить.
Когда-то мальчик, залпом читающий одну энциклопедию за другой, хотел знать всё или почти всё. Он смотрел на мир с безграничным любопытством — сквозь линзы очков и с широко открытыми глазами; читал об огромных горах и маленьких блестящих жучках, о мудрых или жестоких царях, о молодых для истории вещах вроде машины и самолётов, бегущей в теле крови и горящих в пустоте звёздах.
А потом он узнал, что весь этот мир у него однажды отнимет очередной миг, отмеченный бесчувственным стуком чёртовых часовых колес, что сердце перестанет биться, что солнце погаснет, а невидимая ему огромная мёртвая звезда жадно вберёт его остатки.
С тех пор мальчик изменился.
Он больше не хотел смотреть ни на большую планету, ни на маленький атом.
Он не желал быть частью цивилизации, зная, что абсолютное большинство вещей объясняются сухим языком формул.
Он жаждал быть одним из тех счастливцев, которые, выползая из пещеры, благодарно плакали, видя новый день и молясь заносчивому пятаку в небе о тепле и кореньях.
Он стремился искренне верить во всемогущего Бога. Но не мог: слишком многое знал.
Потому плакал по вечерам в одиночестве, бегал по комнатам, кричал, был не в силах сделать что-либо. И — самое страшное — знал это.
Конечно, он не сдался сразу. Поначалу отчаянно верил в чудо, шептал первой вышедшей звёздочке одну просьбу — не умереть. Хотел стать врачом, химиком, современным алхимиком, найти своим трудом философский камень.
Потом повзрослел.
Он всегда скрывал свою боль. Плакал много, но только в одиночестве. Никогда не хотел показывать боль родным: она и так настигнет их раньше, чем его.
Однажды скрыть этого не получилось.
N-ое число. Осень. 2014 год.
Тот день был самым обычным: школа, уроки, смех, мультики. Вечер привычный.
Маленький мальчик не мог заснуть.
Снова один стоял у края бездны пустоты, где-то вне времени у горизонта событий. Снова рыдал. Громко.
Пришла мама. Отвела на кухню и дала стакан воды: «Отчего плачешь? Что случилось?»
После секундного молчания — прыжок, объятия и сбивчивый истошный крик: «Мама, мама, мамочка. Я не хочу умирать….»
Были вопросы. Странные, не по существу: «Что же ты сегодня такого посмотрел на ютубе?»
Остальные слова были не столь важны.
———
Итогом вечера стал обет самому себе: никогда больше не говорить об этом, не давать повода для боли. Не напоминать о неизбежности. Не показывать никому этот безудержный страх — страх небытия, скрытый в образе огромного космического спрута. Мёртвой звезды.
———
Шли годы.
Менялись заботы, люди, интересы. Я стал читать с ещё большим упоением всё, что было выдумано творцами до меня. В приятном шоке погрузился в мир абсурдных хоррор-песен Шутов, вкусил терпкость страшных сказок Лавкрафта для больших.
Безумный Азатот, что звуками флейты создаёт и ломает реальности, лучше единственной и неостановимой действительности.
Я гнал своё эго в миры Нарнии и Средиземья, по-настоящему жил в другом мире, бросая двадцатигранные кости в хорошей компании и с благоговением глядя на сидящего за ширмой, как оказалось, вполне существующего Бога-созидателя.
Но иногда, особенно когда бег времени становился заметнее, я снова падал в бездну.
Спасала только музыка. Или кружево букв на страницах книг, что сплеталось в ткань иных миров.
Потом, впитав их задор, смирился: все умрём.
Но кое-кто мертвец уже и при жизни. Главное не стать таким же и не быть серым кирпичиком социума, оставаясь право имеющим и создавая нечто новое.
Так родился человек-парадок: любит каждый миг, но одновременно стремится убежать от жизни. Ценит доли секунды, но так бездарно их растрачивает впустую.
Сейчас он, как и все другие, идёт по дороге.
Этот путь состоит из плиток — чешуек необъятного Уробороса. Каждый шаг на ней отмечается поворотом часовых шестерёнок, присыпанных золотистой пылью веков.
За спиной — его крылья, но он не видит их. Не знает, из перьев они или перепончатые, как у летучей мыши.
Однажды он расправит их и взлетит. А рядом с ним, чуть касаясь протянутой руки, шествует чистый тёплый свет, показавший иной, отличающийся от небытия путь.
Странствующий, он больше всего любит то свечение. А ещё, одновременно любит и ненавидит две вещи: бег секунд и мёртвые звёзды.