Борис Абрамович сидел в своем поместье, задумчиво вертя в руках стакан с чаем. Английский чай казался ему пустой водой. В нем не было той густой, ядреной заварки из граненого стакана, которая в свое время давала энергию перекраивать карту страны.
Он подошел к окну. Вид на Аскот был безупречен, и именно это бесило.
– Слишком прилизано, – ворчал Борис Абрамович. – Ни души, ни размаха. Вот помню, едешь в подмосковную резиденцию в октябре... Грязь летит из-под колес, березки стоят голые, сиротливые, но в этой серости столько жизни! Столько смыслов! А тут? Белки по расписанию бегают. Скука смертная.
Он сел за стол, достал лист бумаги и дорогую ручку. Ностальгия навалилась так сильно, что перед глазами поплыли образы: шумные приемы в «Резиденции на набережной», споры до хрипоты о судьбах Отечества, запах свежих газет, в которых каждое утро печатали его фамилию. Там он был демиургом, гроссмейстером, живым нервом огромной страны. А здесь он был просто «пожилым эмигрантом с сомнительным прошлым».
– Надо написать Володе, – прошептал он. – Он поймет. Он же тоже из той эпохи, когда мы могли горы сворачивать.
Он начал писать, и слова сами ложились на бумагу, пропитанные искренней, почти детской тоской по дому:
«Здравствуй, Володя.
Пишу тебе не как политик политику, а как человек, который до смерти объелся этими вашими лобстерами и теперь мечтает только о жареной картошке с луком, приготовленной на старой чугунной сковороде. Знаешь, чего мне здесь не хватает больше всего? Нефти? Телеканалов? Нет, Володя. Мне не хватает нашего драйва. В России даже воздух другой – в нем азарт, в нем риск, в нем ощущение, что завтра может случиться вообще все что угодно.
Я смотрю на этих лондонских джентльменов и понимаю: они никогда не поймут, как это – строить капитализм с нуля, имея в руках только амбиции и ваучер. Я скучаю по нашим суровым зимам, когда мороз щиплет щеки, а ты заходишь с холода и выпиваешь рюмку ледяной водки под хрустящий огурчик. Здесь водка – это просто алкоголь. У нас это был акт государственного значения.
Володя, я совершил кучу ошибок, но самая главная – я подумал, что смогу жить без России. Оказалось, я дерево, которое выкопали и пересадили в пластиковый горшок. Вроде поливают, а корни сохнут. Прости меня за все. Хочу домой. Хочу в Жуковку, хочу в Кремль, хочу хоть в Магадан – лишь бы там говорили на родном языке и хамили с душой, а не улыбались по протоколу.
Твой Борис».
Он перечитал письмо. Слеза скатилась на бумагу. В этот момент он вспомнил, как когда-то, в 90-х, они сидели и мечтали о великом будущем. Он вспомнил запах весенней Москвы после грозы, шум Тверской и то ни с чем не сравнимое чувство, когда ты понимаешь: Россия – это центр Вселенной.
– Все бы отдал, – шмыгнул носом Борис. – Лишь бы еще раз увидеть, как в небе над Шереметьево заходит на посадку самолет.
Он встал, оглядел роскошную залу, которая казалась ему теперь декорацией в дешевом театре.
– Нет, без России это не жизнь, – твердо сказал он. – Это просто затянувшийся антракт. А я хочу на сцену. Хочу туда, где березы настоящие, а не декоративные.
Он снял свой любимый кашемировый шарф – мягкий, как объятия старого друга.
– Ну что, Борис Абрамович, – подмигнул он своему отражению. – Пора возвращаться. Если не физически, то хотя бы духом. Пусть думают, что я сдался. А я просто ухожу к своим... К метелям, к сугробам, к бесконечным просторам.
Он соорудил петлю с математической точностью, которой всегда гордился.
– Прощай, Англия, – произнес он, вставая на банкетку. – Ты так и не стала мне матерью. Мать у меня одна, и она сейчас, наверное, заносит снегом Красную площадь... Красота-то какая!
С этой мыслью о заснеженном Кремле и запахе мандаринов Борис Абрамович сделал свой последний шаг, надеясь, что первым, кого он встретит «там», будет архангел с легким петербургским акцентом и в кителе подполковника.
Бонус: природа
Подписывайтесь, друзья! Вас ждут новые интересные рассказы на нашем канале на Дзене!