С большим интересом прочитал у врача и писателя Сергея Елпатьевского (1854-1933) о его докторской практике в дореволюционной русской деревне.
Особенно в его книге "Воспоминания за пятьдесят лет" меня поразил фрагмент о заболеваниях сифилисом. В то время эта болезнь могла распространяться так широко и быстро (причем, не только половым путем), что в момент заболевала вся деревня.
***
"Помню крестьян из моего родного владимирского села, уходивших в Москву на плотничьи работы: они возвращались оттуда здоровые и веселые, франтами, непременно в козловых сапогах со скрипом, в галошах, в которых щеголяли в сухие и жаркие дни нашего храмового праздника на Илью-пророка. Привозили гармоники, самовары, всякие гостинцы для семьи, привозили московские слова, московские манеры, вольные речи.
Скопинские крестьяне (Елпатьевский сравнивает, как по-разному жили крестьяне в разных уездах - во Владимирском богато, в Скопинском - крайне бедно - прим.) приезжали, а случалось и приходили пешком сотни верст, худые и истощенные, оборванные и привозили с собою поломанные кости, страшные торфяные язвы и ... сифилис.
Сифилис переходил на жену, жена своим сифилитическим ртом жевала соску для ребенка и пихала ему в рот. Ели из общей чашки, общими ложками, заболевали старики и старухи. Я знал дома, где не оставалось ни одного не зараженного члена семьи: помню деревню, где не было ни одного дома без сифилиса.
Из десяти тысяч посещений за первый год только на одном медицинском пункте около тысячи падало на больных сифилисом. Как правило, сифилис распространялся не путем половых сношений, свежих первичных заболеваний почти не встречалось, а сифилис был давний, укоренившийся — много являлось с изъязвившимися гуммами третичного сифилиса, с обширными язвами на голени, которые мешали работать и поневоле гнали к доктору.
Земская медицина в уезде была примитивно поставлена, как и все дело. Уезд был разделен на два участка, и мне пришлось обслуживать огромную территорию. Кроме старой больницы в городе, в уезде не было ни больниц, ни приемных покоев. И всем медицинским участком мы ведали только вдвоем с фельдшером Антоном Адриановичем. Акушерки не полагалось.
[...] Был у Антона Адриановича личный враг, знахарь, живший в нашем же селе отставной солдат, пользовавшийся широкой известностью в округе лечением сифилиса. И первое, с чем обратился ко мне Антон Адрианович,— была просьба искоренить при посредстве врачебного отделения и полиции ненавистного ему знахаря, причем рассказывал, как знахарь портит народ, сажая «на пары», давая сулему в крепкой водке, отчего вываливаются зубы и гниют челюсти.
Указывая на соблазн — телеги с больными стояли у нашей амбулатории, и такие же телеги иногда в неменьшем количестве, у двора знахаря. Антон Адрианович удивлялся моему равнодушию и отказу принимать карательные меры, но скоро стал успокаиваться и регулярно сообщать мне, как все реже и меньше останавливаются телеги с больными у двора знахаря. Раз он пришел ко мне не в урочное время, задыхающийся от астмы, и с великим торжеством объявил, что знахарь укладывается на возы и уезжает искать практику в дальнее село в другом участке.
Моя амбулатория помещалась в обыкновенной избе, в которой раньше жили рабочие экономии, и, если не считать маленькой полутемной клетушки, состояла из одной комнаты с перегородкой, за которой помещалась аптека. Ожидальной не было, и в зимнее время комната была набита стоявшими плечо к плечу больными, и мне приходилось выслушивать больных тут же при всех и только женщин уводить за перегородку.
Больной или больная наклонялись к моему лицу и шепотом рассказывали про свои недуги. Наставления я делал громко и — в этом была хорошая сторона — использовал аудиторию для маленьких лекций о питании грудных детей, о вреде для больных соблюдения постов, о необходимости прививать оспу, об осторожности в семье, где есть сифилитический больной, и пр., и пр.
С 30 и 40 человек в день число посещений постепенно выросло до 100— 150, и был один день, когда мы с Антоном Адриановичем от 6-ти час. утра до 2-х час. ночи приняли 250 человек".