В российской экономике давно сложилась парадоксальная ситуация: формально безработица низкая — около 2–2,5% по официальным оценкам, — но бизнес хором жалуется на нехватку людей. Заводы, стройки, логистика, IT — все ищут работников и закрывают вакансии месяцами. По оценкам Минэкономразвития, дефицит рабочей силы составляет порядка 1,5 млн человек даже с учётом всех официально зарегистрированных безработных. Традиционным «амортизатором» этого дефицита были мигранты из стран Центральной Азии. Но в 2025 году привычная схема дала сбой.
Россия ужесточает миграционную политику, сокращает безвизовый срок для граждан Узбекистана, Киргизии и Таджикистана до 90 дней, активнее депортирует нарушителей и запускает реестры «контролируемых лиц». На этом фоне власти делают ставку на другой регион — Южную Азию. Квоты на визовый приём работников из Индии и Пакистана увеличиваются почти вдвое, для одних только индийских граждан речь идёт о десятках тысяч дополнительных разрешений в год, компании начинают массово завозить новых мигрантов через организованный набор.
Формально всё выглядит логично: бизнесу нужны кадры, государству — управляемость и безопасность. Но замена мигрантов из Центральной Азии на Южную — это не просто смена паспортов в базе данных. Это серьёзная перестройка рынка труда и социальной ткани.
Центральная Азия уходит сама
В публичной риторике иногда звучит мысль: Россия «устала» от мигрантов из Центральной Азии и теперь меняет их на «более удобных» индийцев и пакистанцев. На практике всё сложнее.
За несколько лет экономики Узбекистана и Киргизии заметно окрепли. В Узбекистане растут зарплаты и инвестиции, работают государственные программы в духе «оставайся дома», появляются легальные каналы выезда в Южную Корею и Турцию через официальные соглашения на десятки тысяч рабочих мест. Киргизия тоже смещает внимание: часть граждан уезжает в те же Корею и Турцию, кто-то и вовсе выбирает не Россию, а эмиграцию в третьи страны.
На этом фоне поездка в РФ уже не выглядит безальтернативным «билетом в жизнь». Ехать дальше, но легально и с более высокой зарплатой, часто оказывается выгоднее, чем работать в России, где правила становятся жёстче, а риск депортации — выше. По оценкам экспертов, поток трудовых мигрантов из Центральной Азии в РФ за последние годы сократился примерно на 15–20%, и это не просто эффект российских указов — это самостоятельный выбор людей, которые нашли другие маршруты.
То есть Россия не столько «отказывается» от Центральной Азии, сколько сталкивается с тем, что прежний источник рабочей силы начинает иссякать.
Южная Азия — новый «идеальный мигрант»?
Освободившуюся нишу постепенно занимают выходцы из Индии и Пакистана. За короткое время их стало заметно больше на стройках, в логистике, на производстве и в швейных цехах. Только за один квартал в страну приезжают десятки тысяч таких работников — порядка 60–70 тысяч человек по официальной статистике. Работают они по визовой схеме: их привозят по контракту под конкретного работодателя, а конкуренты не могут просто так переманить к себе такого сотрудника.
HR-эксперты описывают эту модель как более предсказуемую: компания получает работника минимум на год, а чаще на два, с понятными документами и формальными обязательствами. Для бизнеса, который устал от текучки и проверок, это звучит очень привлекательно.
Есть и качественная разница. В разговоре с «МЁДъ» HR-эксперт и руководитель международного кадрового агентства АМАЛКО Гарри Мурадян заявил, что среди мигрантов из Индии и Пакистана много людей, которые уже работали в крупных международных проектах — на стройках в Дубае и Гонконге, в швейных цехах мировых брендов. Они часто лучше знакомы с производственными стандартами, техникой безопасности, документооборотом. Некоторые владеют английским, умеют общаться с иностранными партнёрами и быстро перенимают новые технологии. Для многих из них даже российская зарплата в базовых отраслях даёт прирост дохода в 5–10 раз по сравнению с заработком на родине, поэтому они готовы работать по жёстким контрактам и придерживаться правил.
На этом фоне мигранты из Центральной Азии всё чаще оказываются в низкооплачиваемых и максимально «приземлённых» нишах — грязная работа на стройках, аграрный сектор, низкоквалифицированный сервис, не потому что они хуже, а потому что так складывается структура спроса. Квалифицированные кадры с международным опытом легче набрать через визовую схему, а для «чёрной» работы подойдут те, кто всё ещё приезжает по упрощённой.
Цена визового контроля
Смена модели миграции выглядит как выигрыш для государства: визовые мигранты проще контролируются, легче депортируются, их проще «привязать» к работодателю и региону. Плюс можно декларировать, что Россия привлекает не абы кого, а «квалифицированных иностранных специалистов, разделяющих традиционные ценности». Но у этой модели есть цена, которую платит бизнес, а в итоге — и потребители.
Во-первых, растёт стоимость найма. Завезти мигранта из Индии или Пакистана «под ключ» — это не только билет, но и оформление визы, разрешений, медкомиссий, легализация, сопровождение. По оценке Мурадяна, полный цикл может обходиться работодателю примерно в 150 тысяч рублей на одного человека. Это значительно дороже, чем классическая схема с мигрантами из Центральной Азии, которые часто приезжали сами, оформляли патент своими силами, а работодатель подключался уже на месте.
Во-вторых, вымываются мелкие игроки. Крупные компании или холдинги могут позволить себе отдел миграции, юристов и регулярные поездки за рубеж ради набора персонала. Малый бизнес — небольшие кафе, ремонтные фирмы. Маленькие подрядчики в такой гонке проигрывают. Для них мигранты, которые приезжали «сами по себе», были более доступным ресурсом.
В-третьих, усиливается риск «серого рынка». Чем сложнее и дороже легальные процедуры, тем привлекательнее становится нелегальная схема: людей привозят как туристов или студентов, потом они остаются работать без оформления. Юрист по миграционному праву Иван Курбаков в разговоре с «МЁДъ» предупредил: если визовые процедуры не будут одновременно упрощать и делать прозрачными, «подпольная миграция» из Южной Азии может повторить путь нелегалов из Центральной.
«Сложности с оформлением документов мигрантов из Индии, Пакистана и других стран могут привести к расцвету серого рынка: если процедуры оформления не упростить, многие работодатели станут завозить рабочих нелегально. На миграцию могут влиять разные факторы, в том числе внешние проблемы и внутриполитические кризисы в странах-донорах», — отметил он.
Безопасность, депортации и тонкая грань с дискриминацией
После резонансных преступлений и теракта в «Крокусе» тема мигрантов в России окончательно превратилась в вопрос безопасности. Следственный комитет докладывает о росте преступности среди иностранцев: за последние годы доля мигрантов в общей структуре преступлений, по официальным данным, выросла примерно с 4% до 5%. Силовики регулярно отчётно «накрывают» общежития нелегалов, а глава СК Александр Бастрыкин требует всё новых ужесточений.
На практике это выражается в целой связке мер: реестр контролируемых лиц, упрощённые депортации, крупные штрафы для бизнеса за нарушения, ограничения по профессиям и регионам (где-то перекрывают доступ мигрантов в общепит, где-то — в курьерские службы и такси). Счёт депортированных за год идёт на десятки тысяч человек.
Формально всё это подаётся как нейтральный инструмент контроля. Но эксперты задают неудобные вопросы: где заканчивается легитимный контроль и начинается дискриминация? Насколько законно, например, вводить региональные запреты по профессиям только для иностранцев, когда Конституция декларирует равенство прав? Как работает согласование таких мер с федеральным центром?
«Запреты законны, если они обоснованы социально-экономической ситуацией в регионе (например, высокий уровень безработицы среди местного населения), не дискриминируют мигрантов по национальному признаку (запрет распространяется на всех иностранцев, а не на граждан конкретных стран), введены временным актом (максимум на 1 год с возможностью продления)», — отмечает Курбаков.
Пока на эти вопросы отвечают в формате «пилотов» и экспериментов: где-то запреты частично смягчают, где-то продолжают закручивать гайки. Но очевидно, что ужесточение миграционной политики становится не временной реакцией на кризисы, а долгосрочным трендом.
Что меняется для экономики и общества
С точки зрения экономики, Россия действительно получает ряд преимуществ. Во-первых, на рынок труда приходит больше людей с формальной квалификацией — инженеры, IT-специалисты, медики, технологи. В отдельных отраслях доля иностранцев в квалифицированных позициях уже измеряется десятками процентов, что частично закрывает провалы в тех сферах, где собственная система образования не успевает готовить нужное количество кадров.
Во-вторых, бизнес, работающий «в белую», выигрывает от более предсказуемых правил: визовый мигрант оформлен, его статус прозрачен, риски проверок и штрафов ниже. На крупные предприятия и в сетевые компании приходится существенная часть организованного набора, и именно они получают основной выигрыш от новой модели.
Но одновременно Россия что-то и теряет. Центральноазиатская миграция за годы превратилась в устойчивую систему с землячествами, диаспорами, неформальными каналами взаимопомощи. У многих были друзья, родственники, знакомые, кто «встречал, объяснял, как устроено». Это снижало риск маргинализации: человек всё равно попадал в общину, где его могли пристроить на работу, помочь с жильём, перевести.
Южноазиатские мигранты чаще приезжают поодиночке, под конкретный контракт, без развитых диаспор и привычной инфраструктуры. Они менее интегрированы в русскоязычную среду, у них другие религиозные и культурные практики. Если не работать с этим через адаптационные программы, языковые курсы и понятные правила жизни в России, возникает идеальный рецепт для конфликтов: недопонимание на работе, напряжение с соседями, бытовые ссоры, которые легко превращаются в межэтнические.
Добавим к этому перегруженную инфраструктуру — рост цен на аренду жилья в крупных агломерациях, переполненный транспорт, школы и детсады, которые не всегда готовы принимать детей, плохо говорящих по-русски. В некоторых регионах доля детей мигрантов в отдельных школах уже измеряется десятками процентов, а мест нет даже для своих. И станет понятно, почему социологи фиксируют рост ксенофобских настроений. Общество ощущает изменения, но не видит, как государство собирается с ними работать, кроме как «усилить контроль».
Решит ли «смена караула» кадровый голод?
Если отбросить эмоции, главный вопрос звучит просто: снимает ли ставка на мигрантов из Южной Азии структурную проблему дефицита кадров или лишь меняет одни проблемы на другие?
Ответ, скорее всего, промежуточный. Да, Россия получает более управляемый и частично более квалифицированный поток рабочей силы. Для крупных компаний это окно возможностей: можно запускать сложные проекты, опираясь не только на внутренний рынок труда. Для государства это шанс лучше контролировать, кто и на каких условиях приезжает.
Однако одновременно страна теряет привычную «дешёвую подушку» в виде массовой миграции из Центральной Азии. Выросшая стоимость найма, давление на инфраструктуру, риск нелегального рынка, культурные барьеры и рост напряжённости — всё это оборотная сторона новой политики.
К 2030 году доля мигрантов из Индии и Пакистана в визовом сегменте почти наверняка вырастет и может приблизиться к четверти всех организованно привлекаемых иностранных работников. Центральная Азия, вероятно, закрепится в самых низкооплачиваемых и тяжёлых сферах. Если при этом государство ограничится только контролем и депортациями, а не вложится в адаптацию, обучение языку, развитие инфраструктуры, то «смена караула» легко может закончиться новой волной конфликтов — и для мигрантов, и для местных жителей.
Автор: Леонид Петричук