Михаил Козаков. Это имя для нескольких поколений зрителей стало синонимом интеллигентности, блестящего артистизма и того неуловимого шарма, который заставляет экран светиться особым светом.
Его герои казались идеальным воплощением мужской притягательности, ума и иронии.
Казалось, сама судьба благоволила ему, одаривая славой, любовью и творческими победами. Но за ослепительным фасадом успеха скрывалась иная, гораздо более сложная и одинокая история. История, финальные главы которой были написаны вдали от родины, в стенах израильского дома для престарелых.
Взлёт и очарование
Он пришёл в кино в середине пятидесятых, и почти мгновенно стал не просто актёром, а явлением. Его внешность, голос, манера держаться выделялись даже на фоне плеяды талантливых современников.
Он не играл героев-бойцов или суровых рабочих. Его стихией были персонажи тонко организованные, интеллектуальные, часто с налётом европейской усталости или иронии.
Фильмы с его участием моментально уходили в народ, становясь частью культурного кода эпохи. «Человек-амфибия», где Михаил Козаков воплотил образ главного злодея – жестокого и властного дона Педро Зуриты.
Безупречная комедия «Здравствуйте, я ваша тетя!», в которой его Бабс Баберли стал эталоном авантюрного обаяния.
«Соломенная шляпка», «Вся королевская рать» — каждая роль была отточена и совершенна. Позже он проявил себя как талантливый режиссёр, подарив зрителям «Покровские ворота» и «Безымянную звезду», которые тоже стали любимыми и цитируемыми.
Ему рукоплескали залы, его боготворили женщины. Успех у представительниц прекрасного пола был оглушительным и постоянным. Сам актёр никогда не отрицал, что такое внимание льстило ему, было частью его жизненной энергии. Он был женат пять раз, стал отцом пятерых детей. Но эта самая сила, магнетизм, который притягивал к нему людей, с годами оборачивалась и обратной стороной.
Цена популярности
Близкие друзья и коллеги отмечали, что жить рядом с такой личностью было испытанием. Актер Владимир Коренев, друг Козакова, говорил прямо: терпеть рядом с собой такого, как Миша, было невозможно.
Его постоянно окружал рой поклонниц, особенно в период гастролей. Каждая новая встреча, каждый творческий проект нередко сопровождались новым увлечением.
Какая жена сможет долго мириться с таким положением дел?
Это был риторический вопрос, на который жизнь давала неутешительный ответ. Браки распадались один за другим, оставляя после себя обиду, недосказанность и детей, растущих в разных семьях.
Однако была в его жизни связь, которая, казалось, могла противостоять всему.
Его четвёртой женой стала Анна Ямпольская, молодая актриса из Кишинёва. Разница в возрасте составляла четверть века, но это не мешало им быть гармоничной, как многим казалось, парой. Анна оставила профессию и полностью посвятила себя семье, мужу, воспитанию сына Михаила и дочери Зои. Она стала его тихой гаванью, опорой.
В начале девяностых семья эмигрировала в Израиль. Казалось, началась новая, спокойная глава. Но прожив там около пяти лет, Козаков неожиданно принимает решение о разводе.
Он возвращается в Россию, объясняя свой поступок тоской по родине, невозможностью найти своё место на израильской земле, гнетущим чувством одиночества. Анна с детьми остаётся. Этот разрыв стал одним из самых болезненных в его жизни.
Возвращение и разочарование
Вернувшись в Москву, актер пытается встроиться в новую, стремительно меняющуюся реальность девяностых. Он работает, снимается, но прежнего безоговорочного успеха уже нет. Внутренняя неустроенность, тоска по утраченному миру советского кино, где он был звездой первой величины, давит на него.
В этот период он совершает ещё одну попытку устроить личную жизнь, женившись на девушке, которая была младше его на сорок лет.
Этот брак продлился считанные месяцы и закончился громким скандалом. Козаков публично обвинил супругу в корысти и мошенничестве, заявив, что она его попросту обобрала. История получила огласку и нанесла очередной удар по его репутации и душевному состоянию. Он остался один, с подорванным здоровьем и чувством полнейшей потерянности.
Неприкаянность и болезнь
Именно тогда в его воспоминаниях и интервью начинает звучать мотив расплаты. Он говорил о том, что на склоне лет приходится платить по всем счетам, выставленным безрассудной молодостью и ошибками зрелости. Здоровье, которым он когда-то щедро растрачивал, начало серьёзно сдавать. В 2010 году врачи поставили окончательный и беспощадный диагноз — рак легких в четвёртой стадии. Медики разводили руками, говоря о своём бессилии. Лечение могло лишь немного продлить жизнь и смягчить боль.
В этой отчаянной ситуации он снова обратился к той, кто однажды уже стал его пристанью. К Анне Ямпольской, своей бывшей жене, которая жила в Израиле с их детьми. Он признался ей в своих ошибках, в сожалениях, в непрощенной вине. И Анна, проявив невероятное великодушие, откликнулась. Она не позволила ему остаться в одиночестве перед лицом самой страшной болезни.
Она устроила его в частный дом престарелых, который на иврите называется «Бейт авот», что дословно означает «Дом отцов». Это был платный пансионат с хорошим уходом, где ему могли обеспечить необходимую медицинскую помощь и постоянное наблюдение. В последние месяцы и дни рядом с ним не было ни новых воздыхательниц, ни светских друзей. До самого конца с ним оставались только Анна и их младший сын Михаил. Так закончилась его долгая, бурная и блистательная дорога.
Взгляд со стороны
Многие, кто знал Козакова близко, размышляли о парадоксе его натуры. Актриса Елена Коренева, дочь его друга Владимира Коренева, писала о том, что его внешность красавца и героя часто мешала разглядеть его истинную суть. Она сравнивала его с Сирано де Бержераком — человеком, чья глубокая, ранимая поэтическая душа скрывалась за броским фасадом.
Ей не давали покоя мысли о перипетиях его судьбы. Его бросало из театра в театр, из страны в страну, он постоянно находился в поиске и при этом ощущал себя неприкаянным и бездомным.
При этом он был удивительно открытым человеком. Он не прятал свои драмы и поражения, сам о них говорил, иногда даже слишком откровенно. А вот свой успех, свою славу он, напротив, всегда старался преуменьшить, как будто стесняясь её.
Он был артистом до мозга костей, и жизнь свою он проживал как грандиозный, трагический и комический спектакль одновременно.
В нём уживались блестящий ум и ребяческая импульсивность, тонкость чувств и эгоизм гения, потребность в любви и неумение её удержать. Он оставил после себя не только галерею образов на экране, но и сложную, неоднозначную историю человеческой души, которая так и не нашла окончательного покоя.
Михаил Козаков ушёл из жизни как человек, отчасти прощённый, окружённый заботой, но всё так же одинокий в самом главном — в противостоянии небытию.
Его финал в доме престарелых в Израиле стал грустным эпилогом к жизни, которая со стороны казалась сплошным триумфом. Это напоминание о том, что за любым публичным успехом, за любым сценическим образом стоит обычный человек со своими слабостями, ошибками и неизбывной жаждой простого человеческого тепла. Того самого тепла, которого так часто не хватало великому артисту Михаилу Козакову в его долгом и ярком пути.