— Господи, потерпишь! Ром, ты — взрослый человек, прекрати канючить! Да, свитер этот страшный, колючий, но его связала твоя мама! Если ты его перед ее приходом не напялишь, она год обижаться будет! Ром, шевелись, а! Она через час приедет. Так, у меня вроде бы все готово… Сынок? Ты переоделся? Да, ты должен это убожество нацепить, иначе бабушка расстроится! Пятьсот рублей за это даю!
***
Надя стояла посреди спальни, ощущая, как по спине пробегает холодный пот. Вокруг царил хаос, напоминающий последствия небольшого, но локального урагана. Открытые дверцы шкафа-купе жалобно скрипели, на кровати горой лежали джинсы, футболки и платья.
— Рома, я тебя умоляю, вспомни, куда ты его засунул? — голос Нади дрожал, срываясь на визг. — Она будет здесь через час. Через час, Рома!
Роман, высокий, немного сутулый мужчина с виноватыми глазами, перебирал содержимое нижней полки комода. Он выглядел как сапер, который не знает, какой провод резать, и поэтому просто гладит бомбу.
— Надь, да не помню я. Может, на антресолях? Ну тот, зеленый, с оленями?
— С какими оленями?! — Надя всплеснула руками. — С оленями был два года назад! В этот раз мы ищем жилетку! Болотно-коричневую, колючую, на пуговицах, которые выглядят как глаза дохлой рыбы. Рома, думай! Если Антонина Павловна увидит, что ты встречаешь её в обычной футболке, у нас будет месяц траура по её «разбитому материнскому сердцу».
Рома тяжело вздохнул и полез на стул, чтобы проверить верхние полки.
— Слушай, может, скажем, что я её в химчистку сдал? — с надеждой предложил он.
— Ага, вязаную жилетку ручной работы. В химчистку. Ты сам-то веришь? Она скажет, что мы не ценим её труд, что мы испортили вещь, и вообще, «лучше бы я сиротам отдала». Ищи давай.
Визиты свекрови всегда проходили по одному сценарию: неделя подготовки, день паники и два дня восстановления нервной системы. Антонина Павловна была женщиной старой закалки, с принципами, твердыми, как советский бетон. Она любила всех, но какой-то особенной, душной любовью, от которой хотелось открыть форточку, даже если на улице минус тридцать.
Главной её страстью было вязание. Она вязала всё: от носков до чехлов на чайник. И каждый приезд сопровождался вручением очередного шедевра, который, по её мнению, должен был стать семейной реликвией. Носить это было невозможно. Синтетика скрипела, шерсть кололась, фасоны застряли где-то в журнале «Работник» за восемьдесят второй год. Но не носить было нельзя. Это приравнивалось к предательству родины в масштабах одной квартиры.
— Нашла! — выдохнула Надя, выуживая из дальнего угла ящика с постельным бельем тот самый жилет.
Он был ужасен. Цвет напоминал осеннюю грязь, смешанную с тоской. Надя бросила вещь мужу.
— Надевай. И не чешись при ней.
— Он кусается, — жалобно протянул Рома, натягивая изделие поверх футболки. — Надь, я в этом похож на библиотекаря-неудачника.
— Ты похож на любящего сына. Всё, иди встречай, я пока с детьми разберусь. Там еще сложнее.
Надя рванула в детскую. С детьми договариваться с каждым годом становилось всё труднее. Если десятилетняя Лиза еще поддавалась на подкуп в виде лишнего часа в планшете, то пятнадцатилетний Артем стоял насмерть.
— Нет, — отрезал он, даже не отрываясь от монитора. — Мам, это кринж. Я это не надену.
На кровати лежал свитер. Ярко-желтый, с рукавами разной длины (ручная работа же, эксклюзив) и горловиной, которая душила даже на расстоянии.
— Тема, пожалуйста. Бабушка старалась. Она вязала это месяц. Просто надень, посидишь за столом час, потом снимешь. Скажешь, что жарко.
— Мам, ко мне пацаны могут зайти. Если они увидят меня в этом костюме цыпленка-переростка, меня засмеют. Я не буду. Скажи ей, что он мне мал.
— Он тебе велик! — Надя начинала терять терпение. — Артем, я не прошу тебя идти в этом в школу. Просто встретить бабушку. Ты же знаешь, какая она. Начнет плакать, у нее давление, потом папа будет ходить мрачный, потом она начнет причитать, что вы её не любите... Тебе нужен этот цирк?
Артем закатил глаза так сильно, что казалось, они сейчас сделают полный оборот.
— Ладно. Но с тебя две пиццы вечером. И ты не заходишь в комнату, когда я играю.
— Договорились. Надевай. Лиза! Где твои носки с помпонами?
— Они колются! — донеслось из-под одеяла.
— Лиза, пятьсот рублей на новые скины в Роблоксе.
— Надеваю!
Через тридцать минут семья в полном составе, облаченная в шерстяные доспехи, стояла в коридоре. Было жарко. Рома потел, Артем дергал воротник, Лиза чесала ногу об ногу. Надя, единственная, кому повезло остаться в своем (свекровь считала, что на невестку переводить пряжу — дело неблагодарное, «все равно не оценит»), нервно поправляла прическу.
Звонок в дверь прозвучал как гонг перед боксерским поединком.
— Улыбаемся, — скомандовала Надя шепотом и распахнула дверь.
Антонина Павловна стояла на пороге, маленькая, сухая, с поджатыми губами и огромной сумкой в руках. Взгляд её цепких глаз мгновенно просканировал пространство, задержавшись на каждом члене семьи.
— Ох, добралась, — выдохнула она вместо приветствия, переступая порог. — В лифте у вас воняет чем-то кислым. Не моют, что ли? Здравствуй, Ромочка.
Рома шагнул вперед, чтобы обнять мать, но жилетка предательски задралась.
— Привет, мам. Давай сумку.
— Осторожно! Там банки. Я вам лечо привезла, вы же магазинной химией питаетесь, желудки портите. Ой, сынок... — она отстранилась и критически осмотрела его. — Что-то ты похудел. Лицо серое. Надя, ты его вообще кормишь?
Надя натянула дежурную улыбку, чувствуя, как начинает дергаться глаз.
— Здравствуйте, Антонина Павловна. Кормлю, конечно. Просто работа тяжелая. Проходите, мойте руки, обед готов.
Свекровь кивнула, но с места не сдвинулась. Она смотрела на Артема.
— Артемушка, внучек. Ну-ка повернись.
Артем, с видом мученика, сделал пол-оборота.
— Рукава длинноваты, — резюмировала бабушка. — Я же говорила, надо было мерки переснять. Но цвет тебе идет. Освежает. А то вечно в своем черном, как гробовщик. Лиза, а где носочки?
— Вот, бабуль, — Лиза выставила ногу вперед.
— Молодец. Тепло ножкам?
— Очень тепло, — соврала девочка, мечтая содрать их вместе с кожей.
— Ну вот, — Антонина Павловна довольно улыбнулась, и на секунду показалось, что гроза миновала. — Носите, и слава богу. А то у моей подруги, у Вальки, внуки неблагодарные, всё в шкаф складывают. А я вижу — вы цените. Ладно, пойду руки сполосну. Полотенце-то хоть чистое есть? Или мне свое достать?
— Чистое, Антонина Павловна. Висит на крючке, — процедила Надя.
Обед начался в напряженной тишине. Надя приготовила жаркое в горшочках — блюдо, которое у нее всегда получалось отменно. Мясо таяло во рту, овощи пропитались соком. Она надеялась, что еда немного смягчит гостью.
Антонина Павловна ковыряла вилкой в горшочке с видом инспектора санэпидемстанции, ищущей кишечную палочку.
— Мясо жестковато, — наконец произнесла она, откладывая кусок. — Надя, ты его, наверное, не отбила?
— Это говядина, её долго тушат, она мягкая, — тихо возразила Надя. Рома под столом наступил ей на ногу, призывая к молчанию.
— Ну не знаю, — свекровь пожала плечами. — У меня зубы уже не казенные. Я всегда мариную сначала в кефире. Ромочка, помнишь, как я делала гуляш? Ты еще добавки просил.
— Помню, мам. Вкусно было. Но и у Нади вкусно. Ешь.
— Да я ем, ем. Просто говорю, как лучше. Молодые же сейчас торопятся всё, тяп-ляп и готово. А кухня суеты не терпит.
Надя почувствовала, как внутри закипает обида. Она встала в пять утра, чтобы все успеть. Убрала квартиру, нагладила шторы, приготовила три перемены блюд.
— Антонина Павловна, — сказала она, стараясь говорить мягко. — Может, вы в следующий раз покажете мастер-класс? Встанем вместе, приготовим...
Свекровь округлила глаза, словно ей предложили ограбить банк.
— Надя! Я вообще-то в гости приехала! Я дома у плиты настоялась за всю жизнь. Думала, хоть здесь отдохну, на всем готовом. А ты меня эксплуатировать хочешь? Вот молодежь пошла...
— Я просто предложила...
— Спасибо, не надо. Сама справляйся. Ты же хозяйка. Или устала уже? В твоем-то возрасте? Я в твои годы и на заводе работала, и двоих детей растила, и огород на мне был. И ничего, не жаловалась.
Рома громко звякнул вилкой о тарелку.
— Мам, никто не жалуется. Всё отлично. Давайте чай пить?
После обеда перешли в гостиную. Это было самое опасное время. Животы набиты, напряжение немного спало, и бдительность притупилась. Артем и Лиза, воспользовавшись суматохой с уборкой тарелок, успели сбежать в свои комнаты и переодеться в нормальную одежду. Свекровь, заметив это, лишь поджала губы, но промолчала.
Она села на диван, оглядывая комнату. Надя напряглась. Этот взгляд "сканера" она знала слишком хорошо. Сейчас начнется: пыль на карнизе, пятно на ковре, цветы не политы.
— Шторы новые? — спросила Антонина Павловна.
— Да, месяц назад повесили.
— Темные. Света мало. Надо было светлые брать, расширяют пространство. Ну да ладно, вам жить.
Она поерзала на диване, поправила подушку. Потом её взгляд упал на журнальный столик, потом на комод под телевизором. Брови свекрови поползли вверх.
— Надя, — голос стал вкрадчивым, с опасными нотками.
— Да? — Надя замерла с подносом в руках.
— А где мои салфеточки? Те, кружевные, белые. Я тебе в прошлый раз привозила. Комплект, шесть штук. Я говорила, их надо под вазы постелить и на комод.
Сердце Нади пропустило удар. Салфеточки. Те самые. Жуткие, накрахмаленные круги, которые напоминали ей бабушкин сундук и совершенно не вписывались в их минималистичный интерьер. Они лежали в шкафу полгода, мозолили глаза, собирали пыль, и неделю назад, во время генеральной уборки, Надя в порыве решительности сгребла их в мусорный пакет. «Она даже не вспомнит, — думала она тогда. — У нее этих салфеток миллион».
— Эм... — Надя поставила поднос на стол, стараясь не звенеть чашками. — Они... я их убрала.
— Куда убрала? — Антонина Павловна выпрямилась, как кобра перед броском.
— В шкаф. После уборки. Забыла достать.
— Так достань, — потребовала свекровь. — Я хочу посмотреть, как они смотрятся. Я специально под ваш интерьер вязала, нитки дорогие покупала, хлопок. Неси.
Надя посмотрела на мужа. Рома сидел, уткнувшись в телефон, делая вид, что решает вопросы мировой важности. Он чувствовал грозу, но надеялся, что его не зацепит.
— Антонина Павловна, может, потом? Мы сейчас чай попьем...
— Нет, Надя. Не потом. Я хочу сейчас. Мне обидно. Я старалась, глаза портила, ночами сидела. А ты их в шкаф засунула? Это неуважение к моему труду. Неси, я сама расстелю, раз у тебя руки не доходят.
Надя почувствовала, как краска отливает от лица. Врать дальше было бессмысленно. Сказать правду — значило подписать смертный приговор отношениям.
— Они... они в стирке, — предприняла она последнюю отчаянную попытку. — Я их постирала, они сохнут.
— Покажи, — не унималась свекровь. — Они быстро сохнут. На батарее висят? Или на балконе? Я проверю. А то вдруг ты их неправильно постирала, они же сядут!
Антонина Павловна начала вставать с дивана. Надя поняла: это конец.
— Мама, сядь, — вдруг подал голос Рома. Он отложил телефон и посмотрел на мать тяжелым взглядом.
— А что такое? Я хочу проверить свои подарки. Имею право!
— Нет их, — тихо сказала Надя. Сил притворяться больше не было.
В комнате повисла тишина. Такая плотная, что её можно было резать ножом.
— Как это... нет? — прошептала свекровь, медленно оседая обратно на диван.
— Я их выбросила, — Надя подняла голову и посмотрела прямо в глаза свекрови. Страх вдруг ушел, осталось только усталое безразличие. — Простите, Антонина Павловна. Но они не подходят нам. Они не вписываются. Я не знала, куда их деть, они лежали, пылились...
— Выбросила... — повторила свекровь, словно пробуя слово на вкус. Губы её задрожали. — Мою работу? Мой подарок? В помойку?
— Мам, успокойся, — начал Рома, вставая.
— Не трогай меня! — взвизгнула Антонина Павловна. Глаза её наполнились слезами. — Я к вам со всей душой! Я ночами не спала! Внукам вяжу, вам вяжу, везу через весь город эти банки тяжелые! А вы... Выкидываете! Да как же так можно? Вы же нелюди!
Она схватилась за сердце, картинно, как актриса драмтеатра.
— Салфеточки... Белые... Я их крахмалила... — она всхлипнула. — Я для вас стараюсь, хочу, чтобы уютно было. А вам плевать на мать! Конечно, зачем вам старуха? Только деньги тянуть да подарки в мусорку кидать!
— Антонина Павловна, никто с вас деньги не тянет! — не выдержала Надя. — Мы сами вам помогаем! И подарки... Ну поймите вы, наконец! Нам не нужны эти салфетки! И жилетки эти колючие детям не нужны! Они их ненавидят! Мы их надеваем только ради вас, чтобы вы не обиделись. Мы устраиваем этот цирк каждый раз! Я устала врать!
— Надя! — рявкнул Рома.
— Что Надя?! — она повернулась к мужу. — Ты сам час назад ныл, что выглядишь как библиотекарь! Почему я должна быть плохой, а ты хорошим?
Свекровь замерла. Слезы моментально высохли.
— Ах, вот как? — ледяным тоном произнесла она. — Цирк, значит? Ненавидите, значит?
Она встала. Медленно, с достоинством оскорбленной королевы.
— Ну что ж. Спасибо за правду. Теперь я вижу, кто есть кто. Рома, вызывай такси. Я здесь больше ни минуты не останусь.
— Мам, ну куда ты поедешь? Ночь на дворе! — Рома вскочил, пытаясь её удержать.
— Пусти! Ноги моей здесь не будет! В гостинице переночую! А вы... живите как хотите. Без салфеточек своих модных. Без матери.
Она схватила сумку и пошла в прихожую. Рома побежал за ней. Слышались возня, уговоры, хлопанье дверьми шкафа.
Надя осталась в гостиной. Она села в кресло и закрыла лицо руками. Ей было стыдно за крик, жалко мужа, но при этом... ей стало удивительно легко. Словно нарыв, который зрел годами, наконец-то лопнул.
Через десять минут Рома вернулся. Один.
— Уехала? — глухо спросила Надя.
— Уехала. Такси вызвал. Деньги дал. Сказала, к Вальке поедет, — он устало опустился на диван и потер лицо. — Ну ты даешь, Надь. Жестко ты.
— А как надо было? Врать дальше? Рома, мы бы так всю жизнь жили. Прятали вещи, наряжались как клоуны. Она же не понимает намеков.
— Она старый человек, Надя. Ей важно быть нужной.
— Быть нужной и навязывать свое — это разные вещи. Я её уважаю, правда. Но я не могу превращать свой дом в склад ненужных вещей только ради её спокойствия.
Рома помолчал. Потом посмотрел на жену и вдруг, совершенно неожиданно, криво ухмыльнулся.
— А жилетка реально колючая была. Я думал, чесотку подхвачу.
Надя слабо улыбнулась в ответ.
— Прости меня. Я не хотела скандала. Просто... накипело.
— Да ладно. Рано или поздно это должно было случиться. Лучше уж так, чем когда она бы нам ковер на стену привезла.
— Думаешь, простит?
— Мама? — Рома хмыкнул. — Конечно. Подуется месяц. Всем расскажет, какая ты змея. Валька ей посочувствует. Потом успокоится. Ей же надо кому-то свитера возить. Просто теперь... теперь правила поменяются.
— Какие правила?
— Ну, скажем ей: мама, вяжи носки. Только носки. Их хоть дома носить можно, когда холодно. И никаких салфеток.
Надя подошла к мужу и обняла его. Он уткнулся носом ей в живот.
— Ты у меня смелая, — буркнул он. — Я бы не смог.
— Пришлось, — вздохнула Надя. — Иди снимай эту гадость. Я чай нормальный заварю. Без лекции о том, как правильно кипятить воду.
Вечер закончился тихо. Дети, узнав, что бабушка уехала, выдохнули с облегчением, хотя и немного притихли, чувствуя вину взрослых.
Надя понимала, что впереди еще много сложностей. Будут обиженные звонки, будет игра в молчанку. Но главное уже произошло: маски были сброшены. И пусть правда оказалась грубой и некрасивой, как тот самый выброшенный подарок, зато она была своей, настоящей. А салфетки... Салфетки — это всего лишь тряпки. Отношения, если они настоящие, должны держаться на чем-то покрепче накрахмаленного кружева.
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц.
Победители конкурса.
«Секретики» канала.
Самые лучшие и обсуждаемые рассказы.