Надя вымыла кружку два раза подряд — не потому что она была грязная, а потому что руки должны были чем-то заняться.
Тишина квартиры давила, как чужой взгляд.
Снаружи город жил своей мелкой жизнью: кто-то ругался на парковке, кто-то хлопал дверью, где-то лаяла собака.
А у Нади в голове звучало одно: 22:10. Маяк. Одна.
Она поставила чайник и посмотрела на телефон.
Экран молчал.
Это было подозрительно.
В Приморске молчание — тоже сообщение.
Савельев заехал за ней в девять.
— План простой, — сказал он, не выключая двигатель. — Ты идёшь одна. Видимо — одна. По факту — я рядом.
— «Рядом» — это насколько? — спросила Надя.
Савельев посмотрел на неё так, как смотрят люди, которые уже были в плохих местах и не хотят туда возвращаться.
— На расстоянии, где я успею вмешаться. Но не настолько близко, чтобы сорвать контакт.
Надя кивнула.
— Если это ловушка?
— Тогда хотя бы ловушка будет честная, — сказал Савельев. — Мы увидим, кто тянет нитки.
Она вздохнула.
— А если «Л.К.» реально помогает?
— Тогда он помогает себе, — спокойно ответил Савельев. — Вопрос только: почему.
Надя помолчала и сказала то, что не хотела:
— Он написал: «не доверяй тебе до конца».
Савельев не дёрнулся, не возмутился.
Только улыбнулся уголком губ — грустно.
— Удобно, — сказал он. — Если хочешь управлять человеком — сначала поссорь его с единственным союзником.
— А если это правда? — спросила Надя.
Савельев чуть наклонился к рулю.
— Тогда у тебя будет шанс проверить. На месте.
К маяку они ехали по дороге вдоль воды.
Темнота была мокрой, тёплый свет фонарей ложился пятнами, а между пятнами — холодная синь.
Маяк Приморска был старый, белёный, с облупившейся краской и ржавыми креплениями.
Он стоял, как человек, которого давно не ремонтировали, но который всё равно делает свою работу.
Савельев остановился за поворотом.
— Дальше — пешком, — сказал он.
Надя вышла.
Ветер ударил сразу, как проверка на прочность.
Она поправила шарф и пошла по тропинке, где трава была мокрая, а земля — вязкая.
Под ногами хрустел песок, и этот звук казался слишком громким.
Маяк светил редко, неторопливо.
Тёплый круг света разрезал ночь — и тут же исчезал.
Надя дошла до ограждения у обрыва и остановилась.
Внизу было море — чёрное, тяжёлое, будто городская тайна в жидком виде.
Она посмотрела на часы.
22:07.
Три минуты — много и мало одновременно.
В такие минуты люди начинают думать о глупостях:
о том, выключен ли утюг,
о том, что завтра надо оплатить коммуналку,
о том, что жизнь в целом иногда похожа на тетрадь, где кто-то вырывает страницы.
Телефон в кармане вдруг завибрировал.
Сообщение.
«НЕ СМОТРИ ПО СТОРОНАМ. СЛУШАЙ ШАГИ. ЕСЛИ ШАГИ ДВА — УХОДИ.»
Надя подняла голову.
Шагов пока не было.
Но воздух изменился.
Как меняется воздух, когда рядом появляется человек.
22:10.
Сзади тихо щёлкнула галька.
Надя не обернулась сразу.
Сделала паузу — ровно такую, чтобы не выглядеть испуганной.
Потом повернулась.
У ограды стоял мужчина.
Не молодой, не старый — из тех, у кого возраст прячется в осанке и в том, как он держит плечи.
На нём была тёмная куртка с капюшоном.
Лицо — в тени.
— Вы Вереск? — спросил он. Голос спокойный, но не мягкий.
— А вы «Л.К.»? — так же спокойно ответила Надя.
Мужчина усмехнулся — коротко, без радости.
— Не произносите это вслух. Здесь звук летит далеко.
Надя чуть прищурилась:
— Тогда зачем вы меня сюда позвали?
Он посмотрел на море, потом на маяк.
— Потому что вы полезли туда, куда не надо. И теперь вас будут ломать.
— Меня уже пытаются, — сказала Надя.
— Нет, — ответил мужчина. — Пока вас только пугают. Ломать начнут, когда вы останетесь одна.
Надя почувствовала холод под рёбрами.
— Я и пришла одна.
Мужчина чуть наклонил голову, будто слушал не её, а пространство.
— Вы пришли как одна.
И добавил тихо:
— Савельев рядом.
У Нади внутри что-то щёлкнуло.
Она не выдала себя, но глаза чуть сузились.
— Если вы это знаете, значит, вы нас ведёте давно.
— Я не вас веду, — сказал мужчина. — Я веду дело. И пытаюсь, чтобы оно не умерло вместе с вами.
Надя выдержала паузу.
— Кто вы?
Мужчина не ответил сразу.
Снял перчатку и достал из кармана маленький диктофон.
— Сначала слушайте, — сказал он. — Потом спрашивайте.
Он протянул диктофон.
Надя не взяла.
Не потому что боялась.
Потому что каждый предмет в таких историях — это договор.
— Что там? — спросила она.
— Голос Марины. И Плотникова.
Мужчина смотрел на неё прямо, хотя лица всё равно не было видно.
— Они говорят о Мироновой. И о «молчании». Как о функции.
Надя проглотила ком в горле.
— Почему вы не несёте это в полицию?
— Потому что полиция в Приморске — как старый ковёр: красивый, но в нём давно спрятано то, что лучше не вытряхивать.
Он сделал шаг ближе.
— И потому что у них есть рычаги. На всех.
Надя вспомнила Дорохова. Его «заботу». Его точность.
— Дорохов? — спросила она.
Мужчина кивнул едва заметно.
— Он — часть механизма. Но не главный.
— Кто главный? — спросила Надя.
Мужчина помолчал.
Потом сказал:
— Главный — это не человек. Это система.
Но у системы есть лица.
Он протянул второй предмет — флешку.
Та самая короткая, металлическая, без маркировки.
— Здесь таблицы. «Молчит». «Заговорила». И… — он задержал паузу, — платежи.
— Платежи? — переспросила Надя.
— За молчание. За должности. За «свои проверки».
Он посмотрел на маяк.
— А ещё здесь есть запись, где звучит фамилия Савельева.
Надя почувствовала, как земля под ногами стала тяжелее.
— Что вы сказали?
Мужчина не смаковал, не наслаждался. Он просто говорил.
— Фамилия Савельева. В контексте старого дела. Двадцать лет назад.
Он сделал акцент на каждом слове:
— И это то, чем его держат.
Надя сжала пальцы.
— Это правда?
— Это записано, — ответил мужчина. — А правда… — он качнул головой, — всегда хуже записи.
Надя наконец взяла диктофон и флешку.
Руки у неё были спокойные, но внутри всё кипело.
— Зачем вы мне это даёте?
Мужчина посмотрел прямо, и Надя вдруг почувствовала: он устал.
Устал так, как устают люди, которые долго живут рядом с грязью и делают вид, что не пахнет.
— Потому что Миронова погибла не за бумажки, — сказал он. —
Она погибла, потому что выбрала говорить.
Надя медленно кивнула.
— И вы хотите, чтобы я тоже выбрала?
— Вы уже выбрали, — сказал мужчина. — Раз вы пришли.
Он сделал шаг назад.
— Слушайте диктофон не дома.
Не в машине.
И не при Савельеве.
Надя подняла бровь:
— Вы сами только что сказали, что его держат. Это значит — он не предатель.
— Это значит, — тихо сказал мужчина, — что он может стать предателем не по желанию. А по обстоятельствам.
И обстоятельства уже рядом.
Снизу, с дороги, вдруг ударил свет фар.
Яркий. Неприятный.
Слишком прямой.
Надя моргнула — и увидела, как на тропинке появился силуэт.
Вторые шаги.
Не два человека.
А второй человек.
Мужчина в капюшоне мгновенно напрягся.
— Уходите, — прошептал он.
— Кто это? — спросила Надя.
— Сейчас узнаете, — ответил он и сделал шаг в темноту.
Надя хотела удержать его взглядом, но он растворился так быстро, будто был частью тумана.
Фары приблизились.
Машина остановилась у края дороги, и из неё вышла женщина.
Надя узнала походку ещё до лица.
Марина Грызнова.
Она шла неторопливо, уверенно — так ходят люди, которые считают место своим.
Марина подошла ближе.
Остановилась на расстоянии трёх шагов.
Маяк на секунду дал тёплый свет — и Маринино лицо стало видимым: спокойным, гладким, без лишних эмоций.
— Надежда, — сказала она мягко. —
Вы любите ночные прогулки?
Надя молчала.
Марина посмотрела на её руки.
— Что это? — спросила она, кивая на диктофон.
Надя не спрятала его.
Спрятать было бы слабостью.
— Сувенир, — сказала Надя. — Из Приморска.
Марина улыбнулась.
— Прекрасно.
Тогда вы понимаете: у нас сувениры обычно забирают обратно.
Надя почувствовала, как за спиной шевельнулся ветер.
И как где-то на границе света стоит жизнь, которая сейчас может резко стать другой.
Марина шагнула ближе и сказала тихо, почти дружески:
— Он вам много наговорил?
Тот, кто любит играть в спасителя.
Надя выдержала взгляд.
— А вы любите играть в директора, — ответила она.
Марина улыбнулась ещё тоньше.
— Я люблю порядок, Надежда.
А вы приносите хаос.
Надя подняла подбородок:
— Хаос — это когда убивают учительницу.
Марина не вздрогнула. Только голос стал холоднее.
— Осторожнее со словами.
Слова — это тоже улики.
И иногда они возвращаются к тому, кто их произнёс.
Надя вдруг поняла: Марина приехала не одна.
За её спиной в темноте мелькнул мужской силуэт.
Высокий. Стоял чуть в стороне, не вмешивался.
Плотников.
Надя почувствовала, как сердце ударило чуть быстрее.
Не от страха — от ясности.
Вот они.
Лица механизма.
Марина чуть наклонилась вперёд:
— Отдайте, что вам дали. И мы разойдёмся.
Сегодня — разойдёмся.
Надя не двинулась.
— А если нет? — спросила она.
Марина вздохнула, будто ей жаль.
— Тогда вы поймёте, что Приморск — город маленький.
И у каждого здесь есть точка боли.
У Нади в голове вспыхнул Саша-охранник.
Куликова. Люди «молчит».
Марина произнесла, почти шёпотом:
— Вы же не хотите быть причиной чьих-то проблем?
Надя сжала диктофон.
И именно в этот момент из темноты, с другой стороны, коротко вспыхнул дальний свет фар.
Ещё одна машина.
Савельев.
Он остановился не рядом, а так, чтобы свет резал пространство и ломал их уверенность.
Марина на секунду перестала улыбаться.
Плотников сделал шаг вперёд.
Надя стояла между двумя сторонами, как между двумя версиями правды.
И маяк, словно издеваясь, снова дал круг тёплого света — и тут же выключился.
Темнота вернулась.
Но теперь в этой темноте было слишком много людей.
И слишком мало времени.
Продолжение — в Главе 19.