Дверь детской была приоткрыта, и Марина увидела пустую кроватку раньше, чем её сердце успело забиться в панике.
Три часа дня. Дочка должна была спать. Свекровь обещала уложить Соню на дневной сон и посидеть с ней, пока Марина съездит к нотариусу по поводу наследства от бабушки. Но кроватка зияла пустотой, одеяло сбито в угол, и даже любимый плюшевый заяц валялся на полу, словно его бросили второпях.
Марина прошла по квартире, чувствуя, как нарастает тревога. Кухня пуста. Гостиная пуста. На столе — недопитый чай в чашке с золотой каёмкой, которую свекровь привезла из своего дома и настаивала пить только из неё. Рядом — записка, написанная крупным, уверенным почерком Галины Степановны:
«Забрала Сонечку к себе. Не волнуйся. Вернёмся к ужину. Ребёнку нужен свежий воздух, а не твои душные четыре стены».
Марина перечитала записку трижды. Каждое слово било по нервам, как камень по стеклу. Свекровь знала. Прекрасно знала, что Соне нельзя выходить на улицу. Врач-пульмонолог запретил прогулки на две недели после острого бронхита. Девочке было всего три года, и её лёгкие ещё не восстановились. Любой сквозняк, любой холодный ветер мог спровоцировать новый приступ.
Марина набрала номер мужа. Гудки тянулись бесконечно, но Виктор не отвечал. Тогда она позвонила свекрови. Трубку сняли после первого сигнала.
— Алло? — голос Галины Степановны звучал беззаботно, почти игриво. На заднем фоне слышался детский смех и какой-то странный гул.
— Где вы? — Марина старалась говорить ровно, но голос предательски дрогнул. — Куда вы увезли Соню?
— Ой, Мариночка, не начинай свою истерику! — фыркнула свекровь. — Мы в парке аттракционов. Соня катается на карусели, радуется жизни. Посмотри, какая погода чудесная! А ты её заперла, как в тюрьме.
— Какой парк?! На улице плюс семь градусов! У неё бронхит, ей нельзя на холод! Врач запретил!
— Врачи всё запрещают, им лишь бы запугать молодых мамочек, — презрительно отмахнулась Галина Степановна. — Я своего Витю в любой мороз выносила, и ничего, вырос здоровым мужиком. А ты из девочки делаешь инвалида своими запретами. Ребёнок должен дышать, закаляться. Мы тут уже час гуляем, и посмотри — ничего страшного не случилось.
— Час?! — Марина почувствовала, как земля уходит из-под ног. — Вы держите её на холоде целый час?!
— Она в куртке, не голая же! Хватит драматизировать. Виктор, кстати, в курсе. Он одобрил. Сказал, что ты перегибаешь палку со своими ограничениями.
Марина застыла посреди комнаты. Виктор знал. Её муж, отец Сони, знал, что его мать вытащит больного ребёнка на холод, и не только не остановил её — одобрил. Это был не просто каприз свекрови. Это был заговор.
Она бросилась к машине, на ходу натягивая куртку. Парк аттракционов находился в двадцати минутах езды. Двадцать минут, за которые лёгкие её дочери могли превратиться в воспалённую, булькающую массу. Она гнала, нарушая правила, и молилась только об одном — успеть.
Когда Марина выскочила из машины у входа в парк, она сразу услышала знакомый кашель. Сухой, лающий, надрывный. Соня сидела на скамейке, закутанная в тонкую ветровку, и кашляла так, словно пыталась выплюнуть собственные лёгкие. Её щёки были неестественно красными, глаза слезились.
Рядом стояла свекровь с победной улыбкой на лице и что-то объясняла какой-то пожилой женщине.
— Видите? Покашляла немного и всё пройдёт. Это организм очищается от застоя. Моя невестка держит её взаперти, вот дыхательная система и ослабла.
Марина подлетела к скамейке, схватила дочь на руки и прижала к себе. Соня была горячей. Лоб пылал огнём, маленькое тельце сотрясала дрожь.
— У неё температура! — закричала Марина, разворачиваясь к свекрови. — Вы понимаете, что вы сделали?!
— Это от эмоций, — невозмутимо ответила Галина Степановна. — Ты примчалась, напугала ребёнка. Вот она и разнервничалась. Дома дай ей чай с малиной и всё пройдёт.
— Чай с малиной?! Ей нужен врач! Ей нужны антибиотики! Вы специально это сделали, да? Специально вытащили её сюда, зная, что ей нельзя?
Свекровь поджала губы и окинула невестку ледяным взглядом.
— Я — бабушка. Я имею право проводить время с внучкой так, как считаю нужным. И меня поддерживает мой сын. А ты, Мариночка, просто контролирующая истеричка, которая душит всю семью своими правилами.
Марина не стала отвечать. Она побежала к машине, прижимая к груди кашляющую дочь. В приёмном покое детской больницы им не пришлось ждать — врач увидел состояние ребёнка и сразу провёл в кабинет. Диагноз прозвучал как приговор: острая пневмония, госпитализация минимум на неделю.
Пока Соню подключали к капельнице, Марина стояла в коридоре и смотрела на экран телефона. Семнадцать пропущенных от Виктора. Она не ответила ни на один.
Он приехал через час. Влетел в отделение с выражением праведного гнева на лице, словно это она была виновата в случившемся.
— Ты зачем мать обидела?! — зашипел он, хватая Марину за локоть. — Она мне позвонила в слезах! Сказала, что ты на неё орала при посторонних людях!
Марина молча отстранилась и показала ему на дверь палаты, за которой лежала их дочь.
— Зайди. Посмотри.
Виктор заглянул в палату и замер. Соня лежала под капельницей, на её лице была кислородная маска, а рядом пищал монитор, отслеживающий показатели.
— Это... это пневмония? — его голос дрогнул.
— Да, Витя. Пневмония. Та самая, которой не бывает от «свежего воздуха» и «закаливания». Та самая, от которой дети попадают в реанимацию.
Виктор медленно повернулся к жене. На его лице отразилась целая гамма эмоций — растерянность, испуг, и тут же, привычным рефлексом — защита матери.
— Ну... мама же не знала, что так получится. Она хотела как лучше. Она думала...
— Она знала, — отрезала Марина. — Я говорила ей о запрете врача. Ты говорил ей. Она видела справку на холодильнике. И всё равно забрала ребёнка на холод. На час. В семь градусов тепла. После бронхита. Это не ошибка, Витя. Это саботаж.
— Какой ещё саботаж?! Ты совсем с ума сошла? — Виктор повысил голос, но тут же осёкся, увидев, как медсестра неодобрительно покосилась в их сторону. — Мама просто... она другого поколения. Они по-другому воспитывали.
— Твоя мать — не другое поколение. Твоя мать — женщина, которая решила доказать, что она умнее врачей, умнее меня, умнее всех. И ради этого доказательства она рискнула здоровьем твоей дочери. А ты ей это разрешил.
Виктор отвёл глаза.
— Я не думал, что так выйдет...
— Ты не думал вообще! — Марина схватила его за рукав и развернула к себе лицом. — Ты не думал, когда говорил матери «да, забери Соню погулять». Ты не думал, когда не отвечал на мои звонки. Ты не думал три года нашего брака, потому что за тебя думает мама. Она решает, как нам жить, как воспитывать ребёнка, куда ездить в отпуск. А я — просто помеха в вашем уютном мирке.
Виктор попытался обнять её, но Марина отстранилась.
— Не надо, — сказала она устало. — Я буду здесь с Соней. Иди домой. Или к маме. Там тебе объяснят, что я во всём виновата.
Он ушёл. Марина просидела у кровати дочери всю ночь, слушая её хриплое дыхание и звуки больничной жизни за дверью. К утру температура начала спадать, и Соня впервые за сутки открыла глаза.
— Мама... — прошептала она. — А почему бабушка сказала, что ты злая?
Марина погладила дочь по волосам и улыбнулась.
— Бабушка ошиблась, солнышко. Бабушка иногда ошибается.
Через пять дней их выписали. Марина привезла дочь домой и обнаружила на кухне сюрприз. За столом сидели Виктор и свекровь. На столе стояла кастрюля с домашним борщом — фирменное блюдо Галины Степановны, которым она «лечила» все болезни мира.
— Мариночка! — свекровь вскочила с притворной радостью. — Как хорошо, что вы вернулись! Я приготовила обед. Сонечке надо восстанавливаться, а борщ — лучшее средство!
Марина молча поставила сумку в угол. Потом подошла к столу и посмотрела на мужа. Виктор сидел с видом человека, который считает, что всё уже решено и конфликт исчерпан.
— Мы тут с мамой поговорили, — начал он примирительным тоном. — Она признаёт, что немного погорячилась. Но она же хотела как лучше, правда, мам?
— Конечно, — кивнула свекровь, источая елей. — Я просто хотела, чтобы внучка порадовалась карусельке. Откуда мне было знать, что она так разболеется? Ты же не давала ей нормально закаляться, вот иммунитет и слабый.
Марина почувствовала, как внутри что-то щёлкнуло. Это был не гнев. Гнев остался в больничном коридоре пять дней назад. Это было ледяное, кристально чистое понимание того, что нужно делать.
— Соня, — обратилась она к дочери, которая стояла рядом, держась за её руку. — Иди в свою комнату, поиграй. Мама скоро придёт.
Девочка послушно ушла. Марина дождалась, пока закроется дверь детской, и повернулась к столу.
— Значит, ты признаёшь, что погорячилась? — спросила она свекровь. Голос был ровным, без эмоций.
— Ну да, — Галина Степановна великодушно развела руками. — Всё, проехали. Давай мириться. Борщ стынет.
— Нет.
Это слово упало в тишину кухни, как топор палача.
— Что — нет? — не поняла свекровь.
— Нет, мы не будем мириться. Нет, я не буду есть твой борщ. И нет, ты больше не увидишь мою дочь.
Виктор вскочил со стула.
— Марина, ты что несёшь?! Это её бабушка!
— Это женщина, которая положила Соню в больницу. Сознательно, намеренно, игнорируя запрет врача и мои просьбы. И ты ей в этом помогал.
— Да сколько можно?! — взревел он. — Ну было и прошло! Соня здорова, все живы. Хватит изображать жертву!
Марина подошла к холодильнику и сняла с него магнит. Под магнитом была справка от врача — та самая, где чёрным по белому было написано о запрете прогулок.
— Вот эту бумажку ты видел? — спросила она мужа.
— Видел.
— И всё равно разрешил матери забрать ребёнка на улицу?
— Я думал, ненадолго...
— Ты не думал. Ты выполнял указания мамы. Как всегда.
Она положила справку на стол, прямо перед свекровью.
— Галина Степановна, я скажу вам один раз. Вы покинете мой дом сейчас. Вы больше не будете приезжать без моего приглашения. Вы не будете оставаться с Соней наедине. Если вы нарушите хотя бы одно из этих условий, я подам заявление в органы опеки о том, что вы подвергаете опасности жизнь ребёнка. У меня есть выписка из больницы. У меня есть свидетели — персонал парка, которые видели, как вы час гуляли с кашляющим ребёнком. У меня есть ваша записка, где вы признаёте, что знали о моих возражениях.
Свекровь побагровела.
— Да кто ты такая?! — заорала она, вскакивая. — Ты никто! Ты в мою семью пришла, в чужой дом влезла! Витя, ты слышишь, что она несёт?! Она меня выгоняет!
Виктор стоял между двумя женщинами, и его лицо было лицом человека, которого разрывают на части.
— Марина... — начал он жалобно.
— Выбирай, — спокойно сказала Марина. — Прямо сейчас. Или ты остаёшься со мной и Соней, и твоя мать принимает мои условия. Или ты уходишь с ней, а я завтра подаю на развод и полную опеку. С учётом того, что произошло, суд будет на моей стороне.
— Ты не посмеешь! — прошипела свекровь.
— Посмею. И сделаю.
Виктор посмотрел на мать. Потом на жену. Потом снова на мать. Его мир рушился. Мир, в котором можно было угождать маме и при этом иметь семью, удобную жену и послушного ребёнка. Мир, где не нужно было делать выбор.
— Мам... — он повернулся к Галине Степановне. — Может, правда... может, нам надо...
— Что?! — свекровь уставилась на сына с ужасом. — Ты её слушаешь?! Ты выбираешь эту змею?!
— Я не выбираю... я просто... Соня чуть не... — Виктор запнулся, не в силах закончить фразу.
— Соня была бы здорова, если бы эта дура её не баловала! — взвизгнула свекровь, тыча пальцем в Марину. — Если бы она слушала меня с самого начала, а не врачей этих продажных!
— Уходи, мама.
Эти два слова произнёс Виктор. Тихо, почти шёпотом. Но они прозвучали громче любого крика.
Галина Степановна замерла, словно её ударили.
— Что ты сказал?
— Уходи. Пожалуйста. Мне надо... мне надо подумать. Поговорить с Мариной. Разобраться.
— Ты выгоняешь меня?! Родную мать?! Из-за этой?!
— Я прошу тебя уйти, — Виктор наконец посмотрел ей в глаза. — Соня лежала под капельницей. У неё была кислородная маска на лице. Она могла... она могла... — его голос сорвался.
Свекровь схватила свою сумку и ринулась к двери. На пороге она обернулась.
— Ты пожалеешь! Оба пожалеете! Она тебя бросит, Витя! Она тебя использует и выкинет! А я — твоя мать! Я всегда буду твоей матерью!
Дверь захлопнулась с такой силой, что зазвенели стёкла.
Марина и Виктор остались в тишине. Он стоял посреди кухни, потерянный, как ребёнок в супермаркете.
— Я не знаю, что делать, — прошептал он. — Я всегда слушал маму. Всю жизнь. Она говорила, что знает лучше...
— Она не знает лучше, — мягко сказала Марина. — Она знает по-своему. И её «по-своему» чуть не убило нашу дочь.
Виктор медленно опустился на стул. Его плечи затряслись. Он плакал — впервые за все годы их брака.
— Я так боялся, когда увидел её в палате... Я думал... я думал, это я виноват...
— Ты виноват, — Марина села напротив него. — Но не потому, что ты плохой человек. А потому, что ты привык не думать. Привык, что мама решает. Теперь тебе придётся научиться решать самому.
— Ты... ты не уйдёшь?
— Не уйду. Если ты изменишься. Если ты поставишь нашу семью — меня и Соню — на первое место. Не на второе после мамы. На первое.
Виктор вытер лицо рукавом и кивнул.
— Я попробую.
— Не пробуй. Делай.
В детской послышался смех — Соня играла с куклами, не подозревая, что за стеной только что решилась её судьба. Марина встала и направилась к ней. На пороге кухни она обернулась.
— Борщ выброси. И кастрюлю тоже. Я не хочу видеть в этом доме ничего, что напоминает о сегодняшнем дне.
Виктор молча кивнул. Впервые в жизни он выполнял просьбу жены, а не приказ матери. Это было странное, непривычное чувство. Но где-то в глубине души он понимал, что именно так и должно быть.
Марина зашла в детскую и села рядом с дочерью на ковёр.
— Мама, а ты больше не злишься? — спросила Соня, протягивая ей куклу.
— Нет, солнышко. Мама больше не злится.
Она обняла дочь и закрыла глаза. За окном садилось солнце, заливая комнату тёплым оранжевым светом. Впереди были трудные разговоры, возможно — семейная терапия, точно — долгий процесс перестройки отношений. Но главное уже произошло. Невестка наконец перестала молчать. А свекровь наконец услышала слово «нет»…