Все научились маски надевать,
Чтоб не разбить своё лицо о камни.
Я в тайну масок всё-таки проник
Уверен я, что мой анализ точен
Владимир Высоцкий
Мне было одиннадцать лет. Я была обычным ребёнком: ходила в музыкальную школу, гуляла с одноклассниками во дворе, училась на четвёрки и пятёрки. Ты перебралась в другой город из-за учёбы, но приезжала по выходным. Я как всегда ждала твоего возвращения. Вместе мы много дурачились и смеялись, пересматривали старые семейные фотки, пили чай, обсуждая всякие мелочи. Мне казалось, что мы были близки, а ты — счастлива: училась на интересном направлении, имела много знакомых и друзей. У тебя была взрослая, интересная жизнь, полная чего-то, чего мне ещё не было доступно. Всё выглядело так, будто ты в порядке. И я верила в это. Может, потому что я просто была ребёнком. А может, потому что ты слишком хорошо всё скрывала.
В один момент ты не выдержала, и твоя маска счастья упала на плитку в ванной комнате, разлетевшись на множество осколков.
В последнюю минуту ты успела позвонить своему другу. Скорая приехала быстро. Мне было страшно выходить из комнаты. Леденящее душу чувство сковывало тело, и только слёзы катились по щекам. Через некоторое время я осмелела, открыла дверь и стала подслушивать. Попытка суицида. Тебя забирают.
Позже твой лучший друг пытался успокоить меня. Он сказал, что не стоит плакать и истязать себя, потому что именно я больше всего на тебя похожа. До сих пор не знаю, что он имел в виду, но тогда я и правда перестала рыдать, замкнувшись в себе.
После пережитого ужаса, страха и ручьёв слёз, я начала замечать странное. Маску, слетевшую с тебя, вдруг начала подбирать семья. Они склеивали её по кусочкам и показывали окружающим. И мне тоже пришлось приклеить кусок.
Мне сказали, что я должна отвечать, если вдруг спросят, где ты. А ты лежала в обычной больнице с какой-то тяжёлой формой простуды или что-то в этом роде. Я должна была говорить это уверенно, без капли сомнения или наигранности. Ещё в мои обязанности входило возмущаться со всеми в унисон, что тебя почему-то долго не отпускают, и потом ругаться с главврачом о сроках лечения. Так ещё и карантин в больнице объявили. Тебя даже нельзя было навестить, привезти фруктов и пожелать скорейшего выздоровления.
Но на некоторые вопросы у меня не было заготовленных ответов.
Это правда было странно: у тебя почему-то нет связи, ты не пользуешься телефоном и не заходишь в социальные сети. Мне было страшно, что кто-то заинтересуется этим. Ведь тогда идеальная картинка, так бережно охраняемая взрослыми, треснет из-за меня.
Я усвоила новый урок, который почему-то противоречил предыдущим: теперь можно врать во благо, и тогда этот обман не будет считаться плохим поступком. Удивительно, что за эту ложь я ощущала больше стыда, чем за самую обычную — лицемерную, которой на самом деле никогда не брезговала.
Я знала правду. Я знала, что ты лежишь в психушке. Я знала, что тебя оттуда не выпустят. Я знала, что ты наглоталась таблеток, заперевшись в ванной.
Я всё прекрасно знала.
И от этого происходящее казалось ещё более неправильным. Внутри росло странное чувство, будто я тоже должна надеть маску. Ту же, что носили все вокруг. Ту, которую когда-то носила и ты — маску приличия, стабильности, счастья. Маску, которая в одночасье стала мне до безобразия мерзкой и неприятной.
После больницы я стала видеть то, чего раньше не замечала. Новые шрамы на твоих руках, аптечные коробки со странными названиями, обеспокоенные взгляды тех немногих, кто знал. Я не понимала, как подойти, как не напугать, как сказать хоть что-то, чтобы не разрушить это хрупкое равновесие, которое кто-то называл ремиссией. Ты улыбалась, а я тебе уже не верила. Ты опять надела маску. И я вместе с тобой. Потому что так велит семья. Потому что иначе все начнут шептаться. Потому что взрослые сказали: «Так будет лучше».
Я плохо помню, что было дальше. Мой мозг упорно стирает воспоминания, которые я всё же пытаюсь сберечь.
Твоя выписка, к сожалению, не означала улучшения состояния. Но ты вернулась на учёбу, а по вечерам разговаривала с мамой. Один из этих телефонных звонков и показал мне, что тебе всё ещё кошмарно больно. Ты сказала маме тогда что-то, вероятно, слишком грубое про оставшееся желание себя убить. Вы сильно поругались, и она со слезами на глазах кричала в трубку, что не выдержит твоей смерти. Что она не настолько сильная, как её родители, похоронившие сына. А ещё добавила, чтобы ты узнала у бабушки с дедушкой, как им тогда жилось, и помнила, что у тебя есть брат и сестра. Я не знала, что думать и что чувствовать, потому что одновременно понимала вас обеих.
Ты проходила терапию, меняла таблетки, следила за побочными эффектами. Отчислилась, сменила несколько работ, рассталась с парнем и поменяла круг общения. А я всё это время даже не знала твой диагноз, потому что его несколько раз меняли. Мне было до ужаса страшно начинать этот разговор.
Прошло много лет. Мы до сих пор не обсудили эту тему, не признались, что по-настоящему чувствовали в то время. Тебе всё ещё бывает грустно, и иногда ты ходишь к психологу. Ты вышла замуж, завела кошечку и всегда рада меня видеть, когда я приезжаю из Москвы. Мы всё ещё близки, прямо как в детстве. Ты много шутишь и улыбаешься.
А мне остаётся верить, что это не новая маска, под которой ты скрываешь желание умереть.