Сейран стояла у окна, глядя на незнакомый Стамбул. Город был шумным, холодным и чужим. Совсем не таким, каким она представляла его раньше. Здесь было всё — кроме ощущения дома.
Она скучала по родителям так сильно, что иногда казалось, будто внутри что-то сжимается и не отпускает.
Почему это считается неправильным — просто увидеть маму?
Этот вопрос не давал ей покоя.
Когда она наконец увидела мать и сестру, сердце Сейран дрогнуло. В тот момент она позволила себе забыть, где находится, и кем теперь считается. Она просто была дочерью. Но радость длилась недолго — слишком много взглядов, слишком много молчаливых запретов вокруг.
Ферит наблюдал за всем со стороны. Он делал вид, что ему всё равно, но внутри чувствовал раздражение. Не на Сейран — на себя.
Он знал, что не станет примерным мужем. Не потому что не хочет, а потому что не умеет.
Слова Пелин задели его сильнее, чем он ожидал.
«Раньше ты мог любую… Что с тобой стало?»
Он и сам не знал ответа. Возможно, дело было в том, что рядом с Сейран привычные правила больше не работали.
Пелин же смотрела на него с тревогой. Её пугала мысль, что со временем между Феритом и Сейран может появиться что-то настоящее. То, что уже нельзя будет разрушить просто словами.
Сейран не искала правду — она столкнулась с ней случайно.
Поцелуй, который она увидела, будто вырвал почву из-под ног.
В этот момент всё, во что она пыталась поверить, рассыпалось.
Значит, и здесь всё ложь?
Она впервые почувствовала, что оказалась в семье, где тайны — это норма, а правда — опасность.
Слова Султан прозвучали как приговор. Любовь, от которой отказались, оставляет после себя только пустоту.
А гнев Халиса Аги был холодным и беспощадным. Он больше не собирался защищать Ферита. Не в этот раз.
Ферит понял: теперь он действительно один.
Без прикрытия. Без снисхождения.
И, возможно, без права на ошибку.
Сейран в ту ночь долго не могла уснуть.
Она смотрела в темноту и думала, как быстро её жизнь превратилась в клетку из чужих решений и чужих грехов.
И где-то глубоко внутри у неё впервые появилась мысль, от которой стало страшно:
А если выбрать себя — это единственный выход?
