Тишина в доме Тани была звонкой. Она висела в воздухе между мамой в белом халате, который она в растерянности просто забыла снять и папой в задумчивости рассматривающего свои руки , как будто впервые их увидевший. Между ними, на краю дивана, сидела она, Таня, сжимая в руках телефон, где в мессенджере чернел короткий ответ Андрея: «Ты же понимаешь, это всё усложняет. Я не готов. Мы не готовы, надо учёбу закончить! И вообще!». Это самое "вообще" больнее всего отзывалось в Танином сердце, как это "вообще"?.
Всего месяц назад в этой самой гостиной пахло яблочным пирогом и звучал смех. Младший брат Кирилл, вечно метавшийся между хоккейной коробкой и шахматной доской, корпел над очередной шахматной партией в своей комнате. Мама, Анна Сергеевна, рассказывала забавные истории из историй болезни своих пациентов в поликлинике. Папа, Михаил, с гордостью показывал фото только что отремонтированного авто и как они додумались о причине поломки. А Таня, только что поступившая в медицинский, парила где-то в облаках, наполовину из-за анатомии, наполовину из-за красивого мальчика с параллельного потока, она сегодня узнала что его зовут Андрей. Она боялась себе признаться, но потому как он с интересом смотрел на неё при встрече, ей казалось что она ему нравится..
Андрей был другим. Он говорил о карьере пластического хирурга, о частных клиниках в Дубае, о связях. Он восхищался дочерью декана, потом дочерью владельца сети аптек. А Таню, дочку врача и механика, которая с детства знала цену кропотливому труду, он, казалось, держал рядом для тепла, для уверенности, для тихих вечеров в общаге, когда не было «интересных» вечеринок. Она думала, что сможет его изменить. Любовь, как ей казалось, была тем самым волшебным лекарством.
Теперь волшебство кончилось. На столе лежало заключение из женской консультации. Бумажка делила мир на «до» и «после».
Первой заговорила мама. Голос у нее был профессионально-спокойным, каким она говорила с родителями заболевших детей, но в углах глаз дрожали морщинки усталости.
«Таня,дорогая. Учёбу придется бросить, как минимум, на год ты отстанешь , да и захочешь ли вернуться ? Ребенок – это не игрушка. Это ночи без сна, колики, вечные простуды. У тебя не будет помощи. Этот мальчик, – она даже не назвала его по имени, – он не собирается жениться , делить с тобой заботу о ребёнке , да и сбежит при первом же намеке на алименты. Ты останешься одна с грудным младенцем на руках, без образования, без работы. Я видела таких девочек у нас на участке. Это сломанные судьбы. Ты должна думать рационально».
Папа смотрел в пол, крутя в могучих, привыкших к металлу пальцах, пуговицу от диванного покрывала.
«Он…этот Андрей. Я поговорю с ним, – глухо произнес Михаил. – Заставим ответить. Мужиком быть должен».
«Пап,не надо, – тихо выдохнула Таня. – Он уже ответил».
В комнате снова повисла тишина. Потом папа поднял голову, и его глаза, обычно добрые и смешливые, были полны боли. «Я не знаю, что сказать по-умному, как мама. Знаю только, что ты моя дочь. И если это… если это твой ребенок, то он мой внук или внучка. , а значит мы не можем от него отказаться .. Ничего как-нибудь вытянем.. Вырастим! Я возьму больше смен. Машины никогда не кончатся». В его словах не было восторга, была тяжелая, как кувалда, решимость семьи рабочего человека: если уж беда пришла – встаем стеной.
Таня смотрела на фортепиано в углу. На клавишу до-диез, которую она когда-то, в семь лет, поцарапала, уронив метроном. Этот шрам был частью музыки, частью ее жизни. Она вдруг с невероятной ясностью увидела себя: не успешным врачом, не несчастной брошенной матерью,- одиночкой, а просто Таней. Той, которая часами могла разучивать сложную сонату, пока пальцы не начинали болеть. Той, которая в шесть лет, подражая маме, перевязывала лапу коту. Той, которая терпеливо объясняла Кириллу, забившему гол в свои ворота, что поражение – это тоже опыт.
Ей было страшно. До дрожи. Страшно потерять мечту о белом халате, страшно увидеть жалость в глазах однокурсников, страшно ночей без сна и вечных денежных расчетов. Но в этом страхе, как стержень, стояли слова отца: «Мы как-нибудь вытянем, не боосим.». И его собственное молчаливое «нет» по отношению к предложению матери. Она не могла. Шрам на клавише не мешал музыке, он делал инструмент единственным и любимым.
Она подняла глаза.
«Мама,папа… Я рожу, – голос впервые за вечер не дрогнул. – Я знаю, что будет тяжело. Очень. Я, наверное, возьму академический отпуск. Но я вернусь. Я буду врачом. Может, и педиатром, как ты, мама. А пока… пока я научусь быть мамой».
Анна Сергеевна закрыла глаза, будто от резкой боли. Потом медленно кивнула. Она не была согласна, но это был выбор ее взрослой дочери. Михаил встал, подошел к Тане и обнял ее так крепко, что хрустнули кости. Из своей комнаты выскочил Кирилл, все слышавший сквозь тонкую дверь.
«Таня!– выпалил он. – Я буду с ним в хоккей играть! И шахматам научу!».
Через девять месяцев, в родзале, Таня, стиснув руку матери, совершала самое тяжелое и важное путешествие в своей жизни. А когда на ее живот положили маленькое, сморщенное существо, которое крепко схватило ее за палец, в усталой голове пронеслись странные, обрывочные мысли: «До-диез… Он будет упрямым, как я… Папа купит ему первую отвертку… Мама послушает фонендоскопом… Кирилл заразит шахматами…».
Она назвала сына Колей . Андрей принес один раз огромного плюшевого медведя, посидел пять минут, оставил конверт и исчез навсегда.
Сейчас Коле три года. Он обожает крутиться в гараже у деда и пытается «лечить» бабушкиного кота, наклеивая ему на усы полоски лейкопластыря. Таня вышла из академического отпуска. Учится на четверки и пятёрки, хотя иногда очень мешают ночные бдения у кроватки с температурой и вечная нехватка времени. Иногда, когда Коля засыпает, она подходит к фортепиано. Не играет Баха или Шопена. Просто нажимает одну клавишу – до-диез. Звук чистый, чуть жестковатый, с памятью о шраме. Он звучит не как ностальгия по несбывшемуся, а как аккорд сегодняшнего дня. Тяжелого, честного, своего. И этот звук для Тани важнее любой симфонии. Это звук ее выбора. Звук ее жизни.