Русский культурный код и балет «Щелкунчик».
Щелкунчик родился на токарном станке маленького саксонского городка Сайфена, где в 1870-е деревянные орехоколы стали маскотами новой локальной экономики. Первый «человечек-щелкунчик» вырос из нужды и шутки: ремесленник Фюхтнер вырезал усатого солдатика, который в шутливой карикатуре «закрывал рты» власть имущим. Со временем фигурка перестала быть только инструментом и превратилась в знак — суровый, чуть гримасничающий страж домашнего очага, который в XX веке постепенно перерос в рождественский символ.
Балет Петра Ильича Чайковского дал этому деревянному солдатику драматический смысл. Премьера «Щелкунчика» в Мариинском театре в 1892 году прочно привязала историю к рождественской ночи: елка, семейный бал, сказка, где игрушки оживают — идеальная фабула для праздника. Музыка и сценография превратили бытовую фигурку в проекцию детской фантазии. С тех пор сама идея «идти на Щелкунчика» стала способом как отметить новогодний сезон не только смотром пиротехники и салатом оливье. Щелкунчик превратился в ритуал, который резонирует с семейной памятью и культурной эстетикой.
К XX веку образ уже путешествовал по миру. После войны немецкие мастерские вроде Steinbach активно продавали фигурки, и солдаты-американцы увозили их домой, закрепив образ в массовом рождественском наборе символов. В России же «Щелкунчик» эволюционировал в особый общественный обычай — в частности, в Большом театре, где новогодние спектакли воспринимают как светский и семейный must-do. В культурном коде этот спектакль стал способом для всей страны и ее элит отметить пересечение старого и нового времени. Спектакль перерос в способ всей стране и ее элит отметить пересечение старого и нового времени. Очереди за билетами, перепродажи — все это часть игры. Потому что оказаться в зале в эти дни значит вписать себя в непрерывную линию времени, для того чтобы на пару часов почувствовать, что порядок возможен, и зима это не только новогоднее чудо, но и важное обещание.
