В квартире было тихо. Ну, как тихо, соседи, конечно, ничего не слышали, но длинношерстный чёрный кот лежал на подстилке из розового кухонного полотенца и слышал абсолютно всё.
Коты очень занятные животные, их уши улавливают, как скребётся мышка через два этажа бетонных перекрытий, а уж эту болтовню в посудном шкафу он не мог пропустить. Но вида не подавал, мохнатыми ушками не водил и вообще, закрыл глаза на всякий случай.
— Понаехали тут всякие безродные хабалки толстого стекла, уму непостижимо, шкаф не резиновый же. Так возмущались благородные хрустальные вазы. Им вторили изящные бокалы для шампанского.
— Нет, ну какая наглость, нас задвинули в угол ради каких-то пузытых скуфов, у них же одно на уме — налить пенного и перепачкаться копченой рыбой. Дедушкин чайный сервиз тоже не молчал:
— Я старый солдат, слов любви, к счастью, не знаю, но это требует созыва собрания.
Польские синие тарелки пока помалкивали, ибо знали немного слов по-русски и все они были не очень культурными (хорошим среди них было слово «бобр», а его непросто применять в таких спорах).
С чего всё началось? Вчера было воскресенье, мама убирала в квартире. Стоял шум от трёх пылесосов (она вообще любила пылесосы), маленький трудяга Вжик ездил по окну, юркая роботесса Ханна передвигалась по комнатам, а в маминых руках был пока безымянный помошник с турбощёткой. И да, она давала им имена. Папа тихо варил борщ на кухне. Они встретились на нейтральной территории (в коридоре), и мама закричала:
— Давай освободим один шкаф!
— Чего? Я не слышу, шумно очень.
— Нет, ты просто старый и глухой, — проворчала она и выключила один пылесос.
— Посуду ставим в один шкаф.
— Как хочешь, согласился папа и переставил посуду.
Но, как выясняется теперь, не слишком правильно для посуды.
Шум от спора тарелок, хрусталя, чашек и коллекции кружек для пенного нарастал. Кот перестал делать вид, что спит (а кто уснёт в таком шуме?) и заинтересованно сел перед миром высокого шкафа со стеклянными дверцами. Проснулась самая старая вещь в шкафу (извините, что назвал её вещью) — фигурка казахской девочки с чайником.
— Таки ша, заткнули свои хлебала, — хрипло закричала она с неказахским акцентом. Все опешили и замолчали.
— Собрание, так собрание. Буду председателем, незачем так кричать, — подвела итог казашка с чайником в руке.
Надо сказать, что собрания у посуды бывают редко. И это вовсе не споры о несуществующей истине, тем более, это не поиск компромиссов, они же не люди и потому не делают глупостей. Это просто истории из их жизни, иногда, крайне редко, прыжок веры с полок (выживают не все). Говоря простым языком, это ретрит по принятию себя и своего места на полках жизни или шкафа, кому как удобнее.
Первыми начали рассказ старые чашки тонкого фарфора, их бока просвечивались на солнце, бросая теплые блики отражений на белую скатерть стола, за которым раньше пили из них чай. Ценные штучки.
— Мы сами не местные, жили раньше у тёти Светы, шестеро сестёр и братец заварной чайник. Почти каждую неделю видели чай и баранки, а какие тогда были чаи... Потом наши люди стали уходить на радугу один за другим, нас вынесли в кошмарный железный тазик на балкон и дождь заливал это временное жилье. Папа спас нас, принёс сюда, отмыл, отстоял от маминых слов — неси их на помойку, и теперь мы стоим на верхней полке. Спасибо маме и отцу, что не подводят нас к концу (чашки были знатными стихоплётами).
— Давайте поменьше таких банальных историй, — подытожила казашка. — Вы, турецкоподданные, ничего не хотите нам рассказать — обратилась она к группе маленьких стеклянных кофейных чашечек с надписью «Кофе», хотя это и так было понятно.
— О-о-о, ну, наконец нам слово дали. Мы, кстати, хорошо по-русски разговариваем, мы не дикие. В далёком 1997 году наши с вами родители познакомились. Он был такой расстроенный жизнью модный питерский парень, а она весёлая, но немного грустная жительница побережья Чёрного моря. У неё было двое прелестных детей, а он любил кофе. Ну, потом и её, конечно. Настоящая история предательства, любви и кооперативных кафе с кофе на песке. Так раньше варили ароматный кофе по-турецки. Небольшой мангал с песком, его накаляли, в турки насыпали кофе, наливали воду и натурально закапывали их в горячий песок. Ахалай-махалай, и кофе с пенкой, которая стояла час, готов.
— При чем здесь кофе? — раздался голос пивных кружек.
— Да, ладно, это же турецкая история, она длинная, двести серий.
— Итог какой, итог? — настаивали уже все.
— Если одним словом — однажды наши голубки шли по тенистой осенней улице, увидели магазин и купили нас. Будем вместе пить кофе и вообще, семью создадим, решили они. Как-то так, кофейные чашечки, как помолвочные колечки. Мы были у них первые, ну, ещё пару тарелок было, но они разбились о рифы быта. И тут раздалось отчётливое:
— МЯУ.
* * *
Вся посуда обернулась и увидела того самого чёрного кота. Он стоял на задних лапах, а передними открыл дверцу шкафа. Чёрные усища, чёрные губы и белоснежные зубы не предвещали ничего хорошего. А ещё лапки с полосками серой шерсти там, где находились когти.
— На нёбо смотрите, на нёбо, — прошептали тарелки. — Розовое, значит не злой, и нас не скинет с полок.
Тишина становилась гнетущей, пока не раздался молодой, но немного грустный голос:
— Да не собирался я вас сбрасывать на пол.
Посуда завороженно смотрела на шерстяное чудище, и оно переставало быть чудищем.
— Я тут дремал и услышал ваши истории, не думал, что посуда разговаривает, моя миска тоже так умеет?
— Нет, не умеет, — раздался тоненький голосок из кухни. — Миска? — Кот?
Все засмеялись, даже синие фигурки собачек в виде солонок, они были совсем бесполезными, но их подарили дети, а потому стояли на видном месте.
— Так ты чей будешь, кот, обоснуй свое появление, — уже серьёзно спросила казашка (казахи всегда выручают в трудную минуту или продают что-то нужное).
— Ну, вечер в шкаф, дорогие посудины. Я сам-то не местный, выгнали меня добрые люди, стал по помойкам шариться, но голодно было и жарко. Пить хотелось и страшно было, кругом люди, машины и собаки. Совсем плохо мне становилось с каждым днём и тут я увидел эту добрую женщину. Из последних сил бросился ей под ноги. Она погладила меня и сказала…
— Ты мой любимый котик, пойдём домой? — заворожённо спросили тарелки.
— Нет. Она сказала — ну и страшненький ты, не жилец, наверное.
Я и так и сяк вертелся, давая понять, что жилец, но сил было немного…
— Взяла всё-таки?
— Ну, как видите, взяла. Лечили долго, потом кормили меня вкусно, возили куда-то на уколы. Теперь всё хорошо, но всё равно я переживаю.
— Зубы болят и хвост отваливается? — снова гадали тарелки.
— Нет, что я приёмный ребенок, переживаю.
Посуда опять смеялась, на этот раз долго. Хохотали кружки, звонко переливались смехом бокалы, хихикали тарелки, заливались маленькие рюмочки. Кот недоуменно смотрел на них и уже хотел закрыть лапкой шкаф.
— Дурнила ты, никакой ты не приёмный, любят они тебя, гладят пузико и чешут за ушком, значит, ты их родной котик, и здесь твой дом. Вот мы тоже из разных мест. Перевозили нас ни один, ни два, даже ни три раза в тёмных коробках по всей стране, а иногда и по соседней. Знаешь, что им люди говорили? Да бросьте вы эту посуду, зачем такие тяжести таскать, купите потом новую. А они говорили — нет, это кусочки нашей истории, нашей жизни и нашей любви (про любовь они не говорили, мы сами придумали), зачем нам новые и безликие тарелки, это наша посуда с историей.
Разве можно забыть тот Новый год на миллениум, когда они купили эти красивые польские тарелки и устроили детям настоящий праздник с пятью тортами или этот пластиковый штопор, который критиковали все их друзья 20 лет назад. Уже и многих друзей нет на этой земле, а он исправно открывает бутылки. А сервиз дедушки, который прошел всю войну (дедушка прошел, не сервиз). И однажды на большой праздник ему вручили этот сервиз. Из него пили чай редко, стоял, как подарок, на видном месте у бабушки в шкафу. Так что, кот, ты не прав, ты им самый родной, раз живешь здесь. И мы все одна большая семья. Ну и пусть мы не понимаем язык друг друга, а люди даже себе подобных нечасто понимают.
Шум посуды постепенно стихал, за окном дул противный ставропольский ветер, декабрь заканчивался, и во многих окнах горели разноцветные огоньки. Жизнь в маленьком городе шла своим чередом, дети ждали подарков и чуда, взрослые ждали просто времени выспаться. Запасы новогодних продуктов исчезали из магазинов, а ночью всё становилось сказочным, как ёлка на главной площади Кропоткина.
Доставайте посуду на праздничный стол, она заждалась уже, рассаживайте любимых и родных за ним и побольше говорите, неважно, о чём, важен сам разговор. Потом встаньте тихонько, отойдите от стола, посмотрите на всех и запомните этот момент, ведь он больше не повторится.
Александр Гринч,
декабрь 2025г.