Я проснулся от внезапно заоравшего телефона.
«Винтовка — это праздник, всё летит в пизду… винтовка — это праздник…»
Песня, поставленная на будильник, ударила не только по голове — будто тряхнула всю комнату, да что там, весь мир, который и без того трещал от похмелья.
Я укутался в рваное клетчатое одеяло и свернулся в позу зародыша.
Вчера хорошо побухали. День рождения всё-таки.
Сегодня — снова одиночество. Безысходное, утреннее.
Двадцать восемь.
Не торжественно. Просто факт.
Как будто жизнь уже прожита — и в то же время всё произошло внезапно. Раз — и вот уже здесь. Раз — и уже дальше. Так, наверное, и в пятьдесят будет. Раз — и ты почти у края, только понять ничего не успел.
Во рту было сухо, в голове — пусто и мутно.
Я встал, ссутулившись пошёл в туалет, уставился в стену с торчащими трубами. Хочется ссать, но не ссытся. В такие моменты всегда вспоминаю детство. Этот дурацкий трюк для расслабления. Представил ручеёк и тихо прошипел: «псссс».
Сработало.
Я усмехнулся. Детские способы, как ни странно, самые надёжные.
Возвращаясь в комнату, подумал: вот она, жизнь бунтаря.
С детства мне было тесно. Шумно внутри. Всё время хотелось не так, как надо. Спокойная жизнь не цепляла. Её пытались сделать правильной, аккуратной, а для меня запретный плод становился только слаще.
Я сел обратно на диван. Телефон продолжал орать на повторе.
Егор пел, что все люди неизбежно превращаются в идеальные примеры — в отходы производства, в топливо, химикаты и нефть.
Я выключил будильник.
Комната была ровно такой же, как всегда. Ничего нового.
И в этом был какой-то извращённый уют — одно и то же дно, проверенное временем. Возможно, это и есть тот самый мазохизм по Достоевскому: когда страдание становится формой привычки. Пьянка выжимает тебя, выбрасывает вниз, и там становится так противно, что ты ненадолго начинаешь хотеть жить правильно.
Наверное, поэтому в последнее время я бухаю запойно, на износ — чтобы потом хоть месяц-два пожить по-человечески.
Но это не жизнь.
Это передышка.
Пауза между тем же самым.
В углу стояла гитара.
Забавно — тоже последствие дня рождения. Отец подарил мне её на одиннадцать лет. Старая, с трещинами на деке. На ней кривыми буквами, красным лаком для ногтей, было написано: NIRVANA. Я нацарапал это лет в тринадцать-четырнадцать. Стащил лак у сестры, потом ещё размазал остатки по пакету и дышал им минут пять, в надежде поймать эйфорию токсикоманов.
Бред, конечно.
Но тогда всё казалось возможным.
Тогда я знал только одно: буду музыкантом.
Буду играть панк-рок, орать со сцены, жить на износ. Мне казалось, что так и выглядит настоящая жизнь.
Тогда Кобэйн казался взрослым мужиком.
Я и представить не мог, что переживу эту цифру.
Клуб 27.
А вот — пережил.
Двадцать восемь.
И я ни хрена не рок-звезда.
Песни есть. Да.
Но кому они нужны? По большому счёту — только для утешения, что я хоть что-то всё-таки могу. Я так и не стал взрослым дядькой. По крайней мере внутри. Мечта осталась мечтой.
И самое противное — я даже не могу точно сказать, кто я теперь.
Не музыкант. Не герой. Не бунтарь.
Просто разочарованный человек, который слишком долго играл в образ. Деклассированный элемент.
Так и до старости недалеко. Проснёшься с бодуна и не поймёшь, зачем всё это было. Не жизнь — существование.
Сушняк.
Побрёл на кухню. Там бардак — остатки вчерашнего праздника выглядели как помойка. На столе стояла недопитая бутылка водки. Я посмотрел на неё, и стало тошно. Не физически — глубже.
Факин как-то сказал:
— Мы идём к совершенству через саморазрушение.
Звучало красиво. Почти как философия. Я тогда кивнул.
А сейчас стоял и думал: и где оно, это совершенство? Совершенства в моей жизни не случилось. Зато саморазрушение превратилось в порочный круг.
Клуб 27 пролетел мимо.
Теперь даже не знаю, хорошо это или плохо.
Только вот что дальше? Очнуться в сорок семь с тем же вопросом?
Тяжело осознавать свою никчёмность. Тяжело понимать, что ты даже не старался в полную силу, что многое проёбано. Без мечты пусто. Жить пусто. И бухать без неё скучно.
Я снова посмотрел на бутылку.
Либо смириться.
Либо что-то менять.
Может, у меня ещё остались силы на один бунт.
На бунт против себя.
Я полез в аптечку, нашёл плашку феназепама, закинул пару таблеток и запил водой из-под крана, жадно утоляя сушняк. Пора было выходить из этой неудавшейся реальности.
Проходя мимо туалета, увидел пачку сигарет.
Вслух сказал:
— И курить я заебался.
Подумал: саморазрушение, по крайней мере для меня, больше нихрена не работает.
В комнате валялись исписанные листы. Я поднял один. Текст песни — видимо, сочинял вчера в пьяном угаре.
Прочитал строчку:
«Не бывать тебе рок-звездой, потому что каждая рок-звезда сгорает молодой».
Я усмехнулся. Потом рассмеялся.
Может, у меня начался кризис среднего возраста.
Смешно. Хотя, может, и нет.
Я лёг. Потолок был серый, как обычно.
Мысль пришла простая и странно спокойная: так дальше нельзя. Надо что-то менять. Хотя бы попробовать. Придумать новую мечту.
Я зевнул.
Завтра начну.
Для начала поставлю на будильник какую-нибудь спокойную мелодию.
Я, кажется, уже не молод для этих винтовок.
Закутавшись в рваное клетчатое одеяло, пришёл сон.