«Сокровенный человек» — это народ. Он живет и дышит, как одно существо — теплое, родное, страдающее. Берегите его! Он там никому не нужен и здесь его не любят...
В течение года убито 1.299 детей и подростков, а 2.194 покончили жизнь самоубийством. Цифры, леденящие кровь...
Нас нельзя изменить, нас можно только уничтожить!
Статья опубликована в газете ПРАВДА в понедельник, 19 февраля 1990 года:
«Я ВЕРЮ В ПРОБУЖДЕНИЕ...»
Валерия Приёмыхова не надо представлять читателям. Его хорошо знают и люят и как актёра, знакомого по фильмам «Жена ушла», «Милый, дорогой, любимый, единственный», «Попутчик», «Мой боевой расчет», «Простая смерть», «Продление рода» и другим. Огромный зрительский успех выпал на долю фильмов «Пацаны» и «Холодное лето пятьдесят третьего». Эти картины принесли Приемыхову звание дважды лауреата Государственной премии СССР, титул лучшего актера года по результатам традиционной зрительской анкеты «Советского экрана».
Профессионалы кино, многие почитатели эранного искусства знают Приемыхова и как интересного кинодраматурга—по его сценариям поставлены «Милый, дорогой...», «Взломщик», «Магия черная и белая», телефильм «Никудышная» и другие картины.
Совсем недавно состояло режиссерский дебют Валерия Приемыхова: на киностудии «Ленфильм» он по собственному сценарию поставил фильм с эксцентрическим, на первый взгляд, названием «Штаны»...
Я НЕ ХОЧУ расспрашивать его, повторяя многочисленных "других": зачем ему это надо?.. как одному в трех лицах удается сочетать?.. Значит, надо. Стало быть, удается. Спрашиваю: какой хлеб горше — актерский, сценарный, режиссерский? Отвечает не задумываясь—сценарный. Полная зависимость от «общекиношных», господствующих на сегодня вкусов. Сценарий беззащитен перед махиной казенной и добровольческой цензуры. Все его сценарии лежали годами. «Милый, дорогой...» Асанова собиралась снимать еще до «Пацанов». «Штаны» были написаны раньше «Взломщика»... Почему их не пускали? Что в них было криминального?.. Иногда ему приходило в голову: наверное, не ставят, потому что не дает взяток...
Непосредственность, с которой он выпаливает немыслимо искренние фразы; почти неуловимая игра, с которой он «выдаст» бесчисленные жизненные байки и киношные хохмы; стихийный напор здравой простонародной мысли, которую он высказывает без трибунного «от имени и по поручению» и без кулуарного «между нами», а запросто, с попутным ветерком, — все это располагает к нему чрезвычайно. Но... «Не поддавайтесь, не поддавайтесь мне, — говорит он, корчась от боли, шаря по ящикам письменного стола в поисках запропастившихся «язвенных» таблеток и улыбаясь при этом своей столь знакомой по экрану улыбкой.— И главное, не пишите о моем обаянии, ладно? В жизни я совсем не такой, как Паша Антонов».
Да, в жизни он мало похож на своего абсолютно надежного, живущего на пределе и за пределом человеческих сил, надломленного, испепеленного, но яростного, принимающего вызов судьбы, вступающего в последний бой героя. О нем писали: «супермен», «штатный шериф советского кино»... Поистине, нет пророка в своем Отечестве. Ну а если без аналогов, без актерских имиджей —
двужильного русского мужика не хотите? «Кругом все рушится, валится, помочь некому... Вот тут находится Ванек. Он пашет, а все стоят и ржут — нашли дурака. Но это пока самих не прихватит. Тут сразу бегут: Ваня, помоги, ведь ты такой хороший человек... Эх вы! Черти...»
Это — из монолога героя в «Милом, дорогом...»
— Валерий Михайлович, хотелось бы начать нашу беседу с третьего, режиссерского, дебюта, поскольку вы наверняка еще не «остыли» от него. Но прежде расскажите немного о первых двух.
— Боюсь повториться — что-то уже промелькнуло в прессе. Однако новой биографии себе не придумаешь. После школы я учился во Владивостоке в институте искусств: поехал поступать вместе с товарищем, за компанию — приняли обоих. Отработал год в Уссурийском театре, отслужил в армии, потом играл на сцене русского драмтеатра во Фрунзе... Из Киргизии я приехал в Москву и подал документы сразу в Литературный и во ВГИК. Прошел конкурс в оба вуза, решил «податься в кино», казалось это больше по плечу...
Первый сценарий — название его Приемыхов предпочитает не упоминать — был поставлен на «Ленфильме». Фильм, увы, действительно неудачный, сослужил ему, однако, добрую службу: во время одной из поездок на студию он познакомился с Динарой Асановой, которая снимала тогда свою вторую (не считая дипломной, напрочь закрытой ленты «Рудольфио» по В. Распутину) работу — «Ключ без права передачи». У них было много «почти общего»: время рождения, детства и юности, воспоминания о городе Фрунзе, о ВГИКе, жажда работать в кино... Динара еще на «Киргизфильме» так и сказала: должна работать в кино — хоть дворником. Валерий, уже учась на сценарном, работал-таки дворником в одном из московских жэков — нужна была любая «отдельная конура», чтобы писать... Они стали друзьями.
Когда, уже через картину, Динаре пришлось срочно подыскивать исполнителей главных ролей для фильма «Жена ушла» (вместо В. Высоцкого и М. Влади), она попросила Приемыхова подыграть на пробах Елене Соловей. Вскоре ему позвонили со студии, сообщили, что утвердили на роль героя. Заволновался. Когда начались съемки, страх перед камерой, а также сомнения по поводу «женщины-режиссера» развеялись: при всей своей хрупкости Динара обладала не только железной решимостью говорить с экрана суровую правду жизни, но и твердой рукой профессионала: из данных исполнителя она извлекла нужный ей психологический тип. На экране — вначале привычно-беззаботно, а потом, когда жена ушла, постепенно осознавая свою в сущности трагическую неспособность понять глубину женской души, причину угасания любви,— жил-был обыкновенный Саша Клюев, начальник строительного участка одного из ленинградских РСУ...
Многие зрители приняли Приемыхова за «очередного дебютанта». Картину, появившуюся в потоке популярных тогда лент на морально-этическую тему, фактически не приметила и критика. Пересматривая ее сегодня, понимаешь, насколько «не поточная» эта лента... Личность на краю собственной судьбы, в пограничной ситуации, не сулящей исхода, — не тогда ли, в самой первой и до сих пор самой любимой роли Приемыхова, был заложен «генотип» его будущих героев, находящих и в трудных условиях волю к жизни.
— Динара Асанова умерла в апреле 1985 года — на пороге перестройки. Ощущала ли она всю тяжесть, весь ужас застойного времени? Надеялась ли на его конец? Каким предполагала увидеть будущее? Была ли у нее «личная идея»
преобразования мира? Как она преломлялась в каждой картине? Волновал ли ее национальный вопрос? Не возникала ли мысль — жить и снимать в Киргизии, а не быть, по выражению одного из ее коллег, «акыном русского народа»? О чем бы она стала снимать сейчас? Смогла бы думать о хозрасчете, о выгодном прокате, о прибыли или, скажем, о сопостановке с Японией?
— Динара была единственным из знакомых мне людей, с кем нельзя было поговорить «за политику». Не потому, что она боялась или не имела по этому поводу своего сокровенного мнения, просто ей было неинтересно. В этом смысле она была похожа на миллионы простых людей, которые работают, рожают детей, думают о будущем внуков, то есть живут вечным, дольным. Представьте на секунду, что народ на полном серьезе решил бы, что победить в соцсоревновании важнее, чем воспитать ребенка, что лишение крестьян земли, скотины делает их лучше, формирует у них коммунистическое мировоззрение, приближает к светлому завтра...
Она ощущала застой и дозастой не умозрительно, это мешало ей работать, не давало высказаться, заставляло расходовать половину сил впустую — на пробивание, обсуждения, «улучшения» и прочее. И уж, конечно, ни она, никто из нас не надеялся, что это может кончиться завтра. Понимали, что кончится, но боялись себе признаться, что при жизни этого не случится. Ей не хватило времени и сил... Многое исковеркано в ее картинах. Но как художник она состоялась, и не думаю, что, «перестроившись», она заговорила бы другим голосом и о другом. Громче — да, яростнее — да, открыто — конечно. Но о своем, кровном.
Сегодня появилась плеяда художников, пафос творчества которых питается разрешенными сверху темами. Они делают имя на том, что удивляют замученного нашего зрителя вчера еще запретным. Динара снимала и постельные сцены (вымарано), и концерты рок-клуба (вырезано), и скрытой камерой — роды (картина не состоялась, хотя сценарий был написан мною с огромным интересом к теме, на одном дыхании —снятые кадры использованы в фильме, посвященном Динаре). Она снимала все и во всем оставалась художником, открывающим неизвестную жизнь. У нас в планах был «Джан» Платонова, если б она могла себе представить, что сегодня можно «Котлован»...
Национальным вопросом не болела. Она была восточной женщиной, ощущала свою непохожесть, которая проявлялась в одежде, в быту, в привычках. Но это было ее внутренней потребностью, а не желанием что-то кому-то показать, доказать.
При ней как-то вспоминалось, что ты русский, и хотелось тоже быть похожим на самого себя. Съемочная группа ее была интернациональна, среди ее друзей были люди самых разных национальностей, и, может быть, рядом с ней им тоже
нравилось быть самими собой, а не людьми вообще. Она любила людей верующих. В последнее время серьезно занималась восточными учениями, не
для сведения — для души.
— Ваше самое сильное жизненное впечатление последнего времени? Ляжет ли оно в строку, станет ли эпизодом будущего сценария? Как вообще возникает замысел? Что послужило толчком к написанию таких ваших сценариев, как «Взломщик», «Штаны», «Милый, дорогой...», и других?
— «Впечатления» как-то не задерживаются и не поражают. Вот переживания и мысли по поводу увиденного, понятого — это надолго. Они как бы фон, почва, на которой может что-то вырасти. Не верю в «жизненные впечатления», переворачивающие жизнь человека, вернее, плохо верю в такого человека. Впечатления чаще подтверждают или опровергают то, о чем ты сам мучительно думал.
Сценарий — это просто счастливая находка, когда ты, отталкиваясь от интересного случая, можешь ярко и коротко рассказать о думаном-передуманом. Надо только увидеть за нелепостью — парадокс, за фантастическим случаем — закономерность и т. д. Хотелось бы в аудиториях, где учат людей литературному труду, написать: «Только ничего не придумывайте».
В основе фильма «Милый, дорогой...» — заметка из «Вечерней Москвы», сюжет картины «Никудышная» питает древнее поверье. Случай в деревне, где родился мой отец, натолкнул на фильм «Штаны». Из этого же корня вырос «Взломщик». А случай прост: я увидел семидесятилетнего старика, отсидевшего за убийство. На самом деле сидел он за своего сына по простым деревенским соображениям: убил-то, конечно, сын, но сыну дадут больше, кроме того, у сына дети, а старик свое отжил, отработал, теперь хоть так послужит роду, потомству.
— Самые сильные сегодня — газетно-журнально книжные впечатления. В каком направлении ищете «свою правду»?
— Самое сильное впечатление — впервые напечатанный и перечитанный заново Платонов. Это к вопросу о злободневности в искусстве. Художественность — высшая правда. Гибель незнакомых десяти тысяч, говорит расхожая житейская мудрость, менее болезненна, чем гибель родного человека, человека во плоти, которого ты успел полюбить, даже читая о нем. Такой любимый человек у Платонова, «сокровенный человек» —народ. У Платонова он живет и дышит, как одно существо — теплое, родное, страдающее. Должен вам признаться, что когда-то, закончив первый институт, то есть примерно в двадцать три года, я был уверен (пройдя вузовский курс по литературе), что знаю все. Теперь в свои сорок шесть я понял, что не знаю ничего. Сейчас я занят тем, что читаю и перечитываю классику. В частности — Гоголя. А какое наслаждение читать Набокова — отточенная форма, изыск слова! Сколько путей открывалось перед русской литературой, Набоков ведь — один из них... А Шаламов? А яростный Солженицын? Наша критика упорно строила узкоколейку рядом со столбовой дорогой развития отечественной культуры... Теперь нам всем предстоит по ней пройти...
— Ваши роли, сыгранные в фильмах Асановой, почти все ваши сценарии да и первая режиссерская постановка связаны с проблемами детей, подростков, юношества. Каковы, на ваш взгляд, истинные причины таких социальных явлений, как «неполная семья», «безотцовщина», рост детской и юношеской преступности? В стране сегодня более 1.185.000 психически неполноценных детей. В течение года убито 1.299 детей и подростков, а 2.194 покончили жизнь самоубийством. Цифры, леденящие кровь... В выступлении на первом Съезде народных депутатов председателя Детского фонда А. Лиханова в качестве одной из причин создавшегося положения были названы генетические изломы...
— Самое страшное в этих цифрах — число самоубийств среди детей. Это говорит не о недостатках «соцкультбыта», «работы по месту жительства» или «профилактических мер», а о гораздо более страшном: из худого семени не взрастает плод. Это значит, что воинствующая бессмыслица нашей минувшей жизни перешла на какой-то генный уровень, она переживается уже бессознательно — существо теряет мужество жить. К сожалению, это коснулось не только отдельных людей, но и народов.
— Вот выдержка из письма читателей: «Мы считаем, что наркоманы, алкоголики, пьяные компании на улицах, грубость, преступность —
это результат кино. Мы считаем, что пора уже киностудиям, режиссерам и всем создателям фильмов перестроить стиль работы, направить работу на воспитание молодежи, а не показывать на экране со всеми подробностями разврат, преступные действия, жульничество... Просим сообщить, делается ли что-нибудь в этом направлении?» (Сыктывкар). Что бы вы ответили этим людям?
— Я не очень верю, что рок-группы, «чернушные» фильмы могут оказать серьезное влияние на зрителя. Запрещать их, бороться против них — значит показывать собственную слабость или трусость. Это все равно, что во время чумы вместо прививки прятаться дома. Надо воспитывать молодежь не на борьбе с чуждыми влияниями, а на уверенности в себе, в своих силах.
— Сцена на трамвайном кладбище, слова одного из главных героев фильма «Взломщик» Кости Лаушкина: «Нас нельзя изменить, нас можно только уничтожить» — одно из самых сильных киновпечатлений последнего времени. Как вы считаете, обратим ли процесс? Или вы действительно не верите в возможность духовного взлета тронутой порчей времени части молодого поколения?
— Хочу напомнить, что сценарий «Взломщика» написан давно, еще до перестройки. Его хотела ставить Асанова с Борисом Гребенщиковым в главной роли. Тогда картин про «роковую молодежь» фактически не было, она ютилась по подвалам. И никто не мог себе представить, что рок вскоре будет не только легализован, но и обласкан. Слова героя были «навеяны» выступлением одного из комсомольских лидеров, они звучали примерно так: не вышло с этим поколением, его нужно «пропустить» и взяться за воспитание следующего. Получалось как с землей-матушкой: в одном месте понарыли-понастроили, теперь переедем на другое место — понароем-понагадим...
Молодежь не нужно «воспитывать», «прибирать к рукам» Ей нужно дать возможность самопроявления. Это придаст ребятам уверенность в своих силах, своих, незаемных вкусах. Уверяю вас: есть немало замечательных ребят и среди «нормальных», и среди «трудных», и среди «отпетых» (сама эта градация смехотворна!). Важно их только вовремя заметить, ободрить доверием.
— Как вы думаете, способны ли на серьезное чувство все эти «маленькие Веры» или слова о любви повторяются ими как припев шлягера? Имеет ли для них любовь какой-то смысл, кроме физиологического?
— Конечно, имеет. Но в том случае, когда она истинна, бескорыстна. В наше время так много дурного прикрывается высокими словами, что начинаешь сомневаться в их искренности... Прекрасное тогда прекрасно, когда ты относишься к нему незаинтересованно. А когда начинается «игра, которая стоит свеч», то, как бы это сказать.., свеча пропадает...
— Ну хорошо. О любви не говорим, о ней все сказано. А вот о проблемах сегодняшних «сорокалетних» сказано далеко не все. Ваш Вадим их «Милого, дорогого...» — кто он? «Шестидесятник»? Верите ли вы в его общественный темперамент сегодня, во времена перестройки?
— Сегодняшние «сорокалетние» помогли «пятидесятилетним» сдвинуть «наш паровоз» с мертвой точки — это очевидно. Но когда он наберет скорость, понадобится уже другая локомотивная бригада, помоложе...
— Ступени поколений... Ваш Лузга из «Холодного лета...», он же капитан разведки Сергей Басаргин, принадлежит сегодня уже к старшему поколению. Но тогда, в 53-м, он был почти на сорок лет моложе. И мы, зрители, воспринимаем его скорее как современного героя. А сегодня очень важен для нас момент пробуждения Лузги. Вы верите, что он, духовно и физически изможденный, может победить?
— Да, я верю в пробуждение моего героя. Как только он понимает, что работает на абсолютную справедливость, он обретает силу необоримую... Так и народ — это было множество раз — встает стеной за справедливую историческую цель.
— Вернемся, наконец, к началу нашей беседы — вашему третьему дебюту. В каком-то смысле картина «Штаны», идущая сейчас по экранам страны и, судя по самым первым зрительским обсуждениям, пользующаяся успехом, —художественная антитеза вашим актерским образам. Спасающий детей, идущий до конца неистовый Паша Антонов из «Пацанов»; не сломленный бюрократической машиной проволочек и запретительств русский изобретатель-одиночка Костылин из «Попутчика»; сражающийся за справедливость и побеждающий Басаргин из «Холодного лета пятьдесят третьего», другие «несгибаемые» ваши герои... И вдруг — «Штаны». В центре этого фильма — судьба слабовольного, задавленного обстоятельствами человека, несостоявшегося актера, несчастного отца. Контраст разительный, что и говорить. Жалко ли вам Бацанова? Дело ведь не только в его бездарности — не так уж он и бездарен. Дело в его конформизме — сознательном пути больших и малых компромиссов. Можно ли сказать, что в какой-то мере эта картина «автобиографична»?
— Фильм «Штаны» — не о конфликте поколений. Не о вине старших перед младшими. Это фильм о торжествующей бессмыслице. Человек, проживший эпоху по мертвым рецептам, а не по велению сердца, духовно ущербен. «Штаны» — актерское амплуа, оболочка человека — это все, что осталось от Бацанова. Его жаль, как жаль себя за то, что столько ненужного переучено, переделано, перечитано. Столько прекрасного в каждом из нас погибло навсегда — за невостребованностью, за запретами. И в этом смысле фильм — и моя исповедь.
Потребность в очищении сильна сейчас в людях, как никогда. Кажется, так просто: обращается святой или грешник к толпе, святой и грешной, и говорит: «Простите меня!» А ему в ответ: «И ты нас прости!» К сожалению, в жизни не
так...
Для меня эта тема — важнейшая, ее можно увидеть во всех моих работах, если только не пытаться искать в них «проблемы воспитания», «борьбу с недостатками» и т. д. Причина сегодняшней нашей трагедии — не ошибки и преступления Джугашвили-грозного «со опричники». Вопрос шире. Мы долгое время жили в бессмыслице, во лжи. Разум, опыт, память говорили одно, а были вынуждены жить «наоборот». Не лишения, не самый страшный труд убивает человека, говорил Достоевский в «Записках из мертвого дома», а бессмысленная работа. Заставь человека полдня копать яму, а затем полдня ее засыпать — он сходит с ума. Так вот, насколько мы «сошли с ума», мы еще только начинаем осознавать. Однако в народе живы здравый смысл, жажда правды и справедливости. Многие выступления на Съезде народных депутатов, на сессиях Верховного Совета вселяют надежду на будущее.
— Творчество актера до сих пор плохо изучено. Что это такое — актерская игра? Шаманство? Выход в психологический космос? Возможна ли теория — современная теория — актерского творчества?
— Теория актерской игры уже есть — система Станиславского. В молодости я, как и большинство моих однокурсников, возненавидел ее. Виноват в этом не Станиславский, а те, кто его преподавал, как не виноват Пушкин, что его «преподают» в школе.
Сегодня наша актерская школа в упадке, оттого что главным актером стал режиссер. Все очень удивились, почему главную роль у меня играет Юрий Яковлев. Потому что он один из последних представителей русской актерской
школы. Мы еще успели увидеть Н. Черкасова, Б. Ливанова, Н. Симонова... Главное в этой школе — актерское достоинство: актер не заигрывает со зрителем, не пресмыкается перед ним; он играет роль, а не «идею роли», может посмеяться над собой, но никогда — над зрителем; актер уважает публику, а гениальный — преклоняется перед теми, кто ему аплодирует. Это лишь некоторые признаки «той» школы. Посмотрите, с каким актерским мужеством предстает перед зрителем Юрий Васильевич — откровенно обнаженным, без актерских подстраховок, красот, эффектных жестов, интонаций. Герой? Простак? Резонер? Просто — настоящий артист.
— Какие чувства испытываете вы сегодня после режиссерского дебюта? Есть ли желание ставить фильмы и дальше? Каковы ваши планы?
— Мои дебюты никогда не радовали критику. Когда я сыграл свою первую роль, мне говорили — зачем тебе, хорошему сценаристу, становиться средним актером? Сейчас все повторяется, только теперь говорят — зачем тебе, хорошему актеру, становиться режиссером? Значит, все сначала... Моя следующая картина «Мигранты». Как следует уже из названия, будет посвящена
одной из самых острых современных проблем. У меня есть свой зритель — верный, благодарный. На него я работаю, и меня от него не отлучить...
Беседу вела Людвига ЗАКРЖЕВСКАЯ.
Желающим принять участие в наших проектах: Карта СБ: 2202 2067 6457 1027
Несмотря на то, что проект "Родина на экране. Кадр решает всё!" не поддержан Фондом Президентских грантов, мы продолжаем публикации проекта. Фрагменты статей и публикации из архивов газеты "ПРАВДА". Просим читать и невольно ловить переплетение времён, судеб, характеров. С уважением к Вам, коллектив МинАкультуры.