Начало тут.
Предыдущая глава здесь.
Виктор остался помогать деду раздеваться, остальные вышли во двор. Парни сели на траву, я опустилась на ступени широкого крыльца. У меня кончились силы, молча сидела в каком-то оцепенении. Мимо меня бегала Настя, готовила ужин. Надо бы ей помочь, но не могла заставить себя даже пальцем пошевелить, не то, что встать и заняться делами. Почему не поехали сразу в Сухую Балку? Машины - вот они стоят, чего проще, садись и рули до дома. Может у ребят тоже силы кончились или не хотят обижать добрых людей отказом? Скорее всего и то, и другое.
Несколько раз мимо меня проходил Лукич, парни уходили в баню и возвращались умиротворенные, пахнущие свежестью и распаренным березовым листом с мятой. Настя коснулась моего плеча:
- На полотенце, пойдем. Мужики перемылись, теперь наша очередь.
Сколько усилий надо потратить, чтоб подняться на четыре ступеньки, найти в общей куче рюкзак, вытащить вещички и опять спуститься. Настя сунула мне в руки свой сверток:
- Иди, я воды достану. Лукич сказал там холодной маловато.
Она звякнула ведром, направилась к колодцу. Я направилась по тропинке между кустов картошки к приземистой баньке со светящимся окошком. Только открыла дверь и больше ничего не помню. Последнее, что услышала, Настин крик.
Очнулась от холода и боли в руках. Лежать было не удобно, связанные за спиной руки затекли, ноги тоже ничего не чувствовали. Попыталась принять более удобное положение, но тело не слушалось. Острая боль пронзила бок и засела где-то под лопаткой. Я застонала с трудом разлепив запекшиеся губы. Кожа на нижней губе лопнула, во рту почувствовался солоноватый привкус. Закрыла глаза, опустила голову на землю. Меня потрясли, привалили к холодной стене. Сквозь пелену в глазах сначала увидела размытый, затем более четкий силуэт человека сидящего на корточках напротив.
- Очухалась, красавица. Ну, рассказывай.
- Пить.
- Вот расскажешь подробненько все, получишь водичку. – Потряс перед лицом пластиковой бутылкой.
Что? – Губы почти не шевелились. Язык был шершавым. В горле, словно натертом наждачной бумагой, тоже все горело.
Сделала еще одну попытку сесть удобнее. Попытка не увенчалась успехом. Сидевший напротив насмешливо наблюдал за мной.
- Ну, - поторопил меня, - где была, что видела?
- Ничего. – Облизнула пересохшие губы языком.
- Так таки и ничего! – Притворно восхитился говоривший. Очень знакомый голос, увидеть бы лицо. - В партизанку-то не играй, не сорок первый. За мужество медаль не дадут. Говори, стерва!
Больно ухватил за волосы, резко тряхнул. Бросил на землю, со всей силы стал пинать в бок, по бедрам, в живот. Перед глазами вспыхнул пульсирующий огонь, и я опять провалилась в темноту.
Сквозь листву над головой просвечивало небо с очень крупными звездами. Одна все время подмигивала, не то насмехалась, не то подбадривала. Выше листвы разговаривали люди.
- И че? Сдохнет твоя шалава, хрен ты за нее чо получишь. До сих пор валяется ни тяти, ни мамы.
Мне без разницы. Сдохнет, так сдохнет. Пусть выкладывают захоронку где сказали.
- Не скажи, есть разница. Отдадим - живую, может, уйдем. За холодную костьми лягут, не выпустят.
- Заткнись, цыган! В тайге троп много, сейчас главное рыжье забрать. – Голос говорившего чуть не на визг сорвался. – Много ныть стал. Тебе Керим давно башку правил? Посмотри лучше, может очухалась.
Надо мной склонился цыган-узбек. В темноте не мог разглядеть, пошевелил меня носком ботинка, перевернул на спину. В свете луны заметил блеснувший на груди крест, сорвал, оцарапав подбородок, сунул себе в карман. Начал выбираться наверх, оступился в темноте, оборвался. Попятился в мою сторону, запнулся о ноги, чуть не упал. В сердцах несколько раз пнул в бок и ноги. Опять полез наверх.
- Моли Бога, профессор, чтоб не сдохла. Такое уйдет, век себе не простишь. А уж Керим тебя из-под земли достанет. Видать схоронка богатая, гляди крест-то какой.
- Заткнись, дай сюда.
Опять чернота и провал в пропасть у которой нет дна.
Вынырнула из темноты. Звезды все так же качались и мигали в вышине. Теперь не чувствовала ни боли, ни холода. Наверху потух костер, люди разговаривали в абсолютной темноте.
- Где эта падаль бродит?
- На черта ты его послал? Продаст как свечку в христов день.
- Не продаст. Нас он боится больше, да и на долю надеется. Сам же ему обещал в долю взять. Че делиться будешь?
– Ты дураком родился, дураком помрешь. Короче, как только берем клад убирай его тоже к чертовой матери, еще им себе руки вязать.
Наступила тишина, лишь потрескивали головешки в догорающем костре. Потом послышался шорох треск веток под ногами, над краем ямы мелькнула тень.
- Ты где шлялся?
- Дык сами велели, ходил.
- Передал?
- Ну. Там одна баба, енти все в лесу ишшут.
- Что сказала?
- Передаст.
- Мы сейчас уйдем, жди здесь. Звать будут, не откликайся. Все понял?
– Угу.
Продолжение тут.