Глава 11: Немая стена
Возвращение на Новую Москву прошло под знаком гулкой, официальной тишины. «Красный Октябрь» прошел процедуры дезактивации и был поставлен на плановый ремонт. Экипаж отправили в увольнительные, но каждый чувствовал на себе незримый груз наблюдения. Слишком много вопросов осталось без ответов. Слишком много странных совпадений в официальной версии событий на «Прогрессе-12».
Воронова вызвали не к адмиралу Крюкову, а в куда более серьезное учреждение — в Главное управление безопасности ССГП на орбитальной платформе «Щит». Кабинет, куда его привели, был аскетичен: титановые стены, стол, два стула. Напротив него сидел человек в штатском, с непримечательным лицом и глазами, которые ничего не выражали и все видели. Представился он просто: «Товарищ Иванов».
— Капитан Воронов, — начал Иванов, не глядя в бумаги. Экранов на столе тоже не было. — Ваши доклады… противоречивы. По данным наших источников на «Прогрессе-12», в ликвидации «бунта» были замечены технологические артефакты, не соответствующие ни нашему, ни колониальному арсеналу.
— Возможно, повстанцы использовали переделанное промышленное оборудование, — ровно ответил Воронов. — Ситуация была хаотичной.
— Возможно, — согласился Иванов, и в его согласии было что-то леденящее. — Но есть и другой момент. В тот же временной промежуток, согласно данным космического слежения третьей очереди, в радиусе двух световых минут от колонии маневрировал корабль, чьи двигательные сигнатуры на 91% соответствуют авианосцу ААСС «Свобода». Объясните это совпадение.
Сердце Воронова упало. «Третья очередь» — это система дальнего негласного наблюдения, о которой знали единицы. От нее скрыться было почти невозможно.
— Я не могу объяснить маневры кораблей вероятного противника, товарищ Иванов. Мы сосредоточены на выполнении своих задач.
Иванов наклонился вперед, и в его взгляде появилась первая эмоция — холодное, хищное любопытство.
— Видите ли, капитан, система государственной безопасности строится на контроле. Контроле над информацией, над технологиями, над людьми. Когда в этой системе появляются… белые пятна, это вызывает беспокойство. Особенно когда эти пятна совпадают с появлением корабля противника. Вы не находите?
— Нахожу, — сухо сказал Воронов. — Но факт остается фактом: колония спасена. Угроза нейтрализована. Это главное.
— Это — следствие. А нас интересуют причины, — поправил его Иванов. Он откинулся на спинку стула. — Вы, ваши офицеры… вы прошли через нечто, что изменило вас. Мы это видим. Изменения в паттернах поведения, в закрытых переписках (да, мы читаем и их), в негласных симпатиях. У нас есть термин для таких изменений. «Постконфликтная контаминация». Заражение чужими идеями. Опасно. Очень.
Воронов молчал. Любое слово могло стать крючком.
— Вы свободны, капитан, — неожиданно сказал Иванов. — Но учтите. За вами будет не наблюдение. За вами будет пристальное внимание. Каждый ваш шаг. Каждый контакт. И если в этой чистой, советской картине мира, которую мы охраняем, появится еще одно… пятно, мы будем вынуждены его удалить. Радикально. Понятно?
— Понятно, — сказал Воронов, вставая. Его ноги были ватными.
— И передайте майору Григорьеву, — добавил Иванов, уже глядя в пустоту, — что его протоколы шифрования для личных дневников… устарели. Мы их взломали месяц назад. Его размышления о «третьей силе» весьма занимательны. Но пусть оставляет анализ нам. Его дело — выполнять приказы.
Это был удар ниже пояса. Григорьев, параноик и профессионал, был под колпаком. Значит, под колпаком были все.
На «Свободе», как Воронов узнал через несколько дней по единственному, сверхсрочному и максимально зашифрованному импульсу с «Моста», ситуация была зеркальной, но с корпоративным уклоном. Капитана Харпера не допрашивали в службе безопасности. Его пригласили на закрытое собрание совета директоров «Кибер-Дайнамикс». Не для того, чтобы обвинить, а чтобы предложить «повышение».
— Они хотят перевести меня за стол, — сухим, лишенным эмоций кодом сообщал Харпер. — На землю. В аналитический центр. Смотреть на звезды через отчеты. «Свободу» передают другому. Молодому, амбициозному, без… сложного опыта. Аудитор Смит становится старпомом. Они не доверяют мне после «Прогресса». Они боятся, что я начал видеть в вас не абстрактную угрозу, а конкретных людей. И это плохо для бизнеса.
Было и еще одно сообщение, от «Родника» и «Вергилия», работавших в тандеме. Они отследили попытки взлома «Моста Януса». Изощренные, многоуровневые атаки, исходящие как из сетей ССГП, так и из корпоративных хабов ААСС. Их тайный канал держался, но давление нарастало. Системы начали охотиться на саму идею несанкционированного диалога.
Воронов сидел в своей каюте на «Красном Октябре», который стоял в доке, тихом и пустом. Перед ним лежала флешка с полным, никому не переданным отчетом. И стояла рамка с фото деда. Тот смотрел на него с укором или с пониманием — Алексей уже не мог разобрать.
Он понимал логику Иванова, логику директоров «Кибер-Дайнамикс». Их системы были идеально отлажены для борьбы друг с другом. Любое отклонение, любая сложность, серая зона — воспринимались как вирус, как угроза целостности. «Наследие» било именно по этому. По их неспособности видеть оттенки.
Раздался тихий стук. В дверь без разрешения вошел Макаров. Его лицо было странно спокойным.
— Капитан. Мне… нужно кое-что сказать. Наедине.
Воронов кивнул, отключив все записывающие устройства в каюте (зная, что это, вероятно, бесполезно).
— Я докладывал о ваших действиях, — тихо начал Макаров. — Честно. Но в своих заключениях я написал, что ваша «самостоятельность», хотя и нарушает букву устава, соответствует его духу — защите советского человека. Меня вызвали. Сказали, что я «проявляю излишнюю лояльность к подозрительному командиру». Мне предложили… наблюдать за вами с еще большим рвением. Искать доказательства вашей «контаминации».
Он замолчал, глядя в пол.
— Я служу Союзу, капитан. Верю в его идеалы. Но то, что я видел на «Прогрессе»… эти твари из «Наследия», эта чума… и американцы, которые нас прикрывали… — Он поднял глаза. В них была мука. — Система говорит, что они враги. А реальность показывает, что враг — кто-то другой. Я не знаю, кому верить.
Это был крик души человека, чья картина мира дала трещину. И Воронов вдруг понял: Макаров не был слепым фанатиком. Он был солдатом, запутавшимся в войне, где фронт исчез.
— Верьте своим глазам, товарищ комиссар, — тихо сказал Воронов. — И своему долгу перед людьми внизу, на тех колониях. Все остальное… все остальное — шум.
Макаров долго смотрел на него, потом медленно кивнул и вышел.
Через час пришел импульс по «Мосту». Не от Харпера. Это был автоматический протокол, заложенный ИИ. Координаты. И время. Через 72 часа. Место — нейтральная, заброшенная научная станция на астероиде в дальнем, никому не интересном секторе. Координаты прислали оба ИИ одновременно, как единственно возможную точку для физической встречи без слежки.
Приглашение. Или ловушка.
Воронов вышел на пустой, тихий мостик. Голограммы были погашены, только аварийные огни отбрасывали длинные тени. Он смотрел на темный иллюминатор, в котором отражалось его собственное лицо. Изношенное, с новыми морщинами у глаз.
Его корабль стоял на приколе. Его карьера висела на волоске. Его империя подозревала в нем предателя. А где-то в тенях бродили фанатики, считавшие его лабораторной крысой.
Но где-то там же был человек в синей форме, который, возможно, получал такие же приказы и чувствовал то же самое. И была тайна, большая, чем их распри. И хрупкий, незаконный мост через пропасть.
Он принял решение еще до того, как осознал это. Оно родилось в тот миг, когда он разрешил стыковку больному американскому катеру.
Он включил терминал и начал писать приказ о «проведении ходовых испытаний после ремонта в удаленном секторе». Формальность. Ложь. Первую из многих, которые, как он знал, теперь последуют.
Холодная война породила немую, глухую стену между мирами. Но двое солдат по разные стороны этой стены научились различать тихий стук друг друга. И теперь они собирались сделать немыслимое — попытаться пробить в ней брешь. Не для мира. Для правды. И для шанса выжить в эксперименте, где они были всего лишь подопытными кроликами.