— Пап, ты что… Мамы не стало совсем недавно, еще сорока дней не прошло, а ты уже женщину завел? У тебя совсем сердца нет? И совести, видимо… Погоди… Ты не мог ее найти так быстро… Ты ее еще до кончины мамы завел! Она болела, мучительно помирала, а ты с этой бабой шашни крутил за ее спиной? Не человек ты… Ненавижу!
***
Мамы не стало меньше месяца назад. Еще зеркала не везде открыли, еще половицы, казалось, помнили её легкие шаги. А тут..
Ксения прошла на кухню. За столом сидел отец. А у плиты, по-хозяйски повязывая мамин передник — тот самый, с вышитыми вишенками, — суетилась незнакомая женщина. Пышная, румяная, с крашеными в баклажановый цвет волосами.
— Ой, а вот и Ксюша! — женщина обернулась, вытирая руки о передник. — А мы тут ужинать собрались. Садись, я котлеток накрутила. Петя говорил, ты любишь домашнее.
Ксения перевела взгляд на отца. Петр втянул голову в плечи, уставившись в клеенку стола. Он выглядел виноватым, но в то же время каким-то упрямым, набычившимся.
— Пап, — тихо сказала Ксения. — Это кто?
— Это тетя Люда, — буркнул отец, не поднимая глаз. — Она… она теперь будет жить с нами.
— Жить? — Ксения почувствовала, как к горлу подступает тошнота. — Пап, еще сорока дней не прошло. Ты что творишь?
Тетя Люда перестала улыбаться, поджала губы и демонстративно громко звякнула крышкой сковородки.
— Ксения, ты уже взрослая, должна понимать, — начал Петр, и в его голосе прорезались истеричные нотки. — Мне тяжело одному. Я не могу в четырех стенах… волком выть хочется. А Людмила, она… она поддержит.
— Поддержит? — Ксения усмехнулась, глядя на мамин передник на чужих бедрах. — Пап, скажи честно. Она ведь не вчера появилась? Ты ведь к ней бегал, пока мама в больнице лежала? Пока мы с тобой по очереди дежурили?
Петр покраснел. Пятна пошли по шее, вверх к ушам.
— Не твое дело! Я живой человек! Мать болела долго, а мне… мне тепла хотелось!
— Тепла, значит, — Ксения кивнула. — Хорошо.
Она развернулась и пошла в свою комнату. Руки тряслись, но внутри вдруг стало пусто и холодно, как в зимнем лесу. Решение пришло мгновенно. Жить здесь, видеть эту «тетю Люду», слышать их шепот за стенкой, знать, что отец предал память мамы еще до того, как её не стало, — невозможно.
Она достала с антресоли старый чемодан. Вещей у неё было немного — студенческая жизнь не располагает к богатству. Джинсы, свитера, пара платьев, конспекты. Затем она прошла в спальню родителей. Тетя Люда уже успела там «навести порядок»: на тумбочке не было маминых лекарств, исчезла её любимая шкатулка. Ксения стиснула зубы.
Она начала собирать всё, что напоминало о маме. Картины, которые та вышивала крестиком долгими вечерами. Вазы, купленные на блошином рынке. Статуэтки фарфоровых балерин.
В дверях спальни нарисовался отец.
— Ты чего удумала? — нахмурился он. — Куда это тащишь?
— Не твоё, — отрезала Ксения, снимая со стены пейзаж в тяжелой раме. — Мамино. Тебе же это не нужно? У тебя теперь «тепло» есть.
— Не смей, — Петр шагнул к ней. — Это вещи из дома. Людмиле, может, понравится…
— Людмиле? — Ксения резко повернулась, прижимая картину к груди. — Людмила пусть свои картины вешает. А мамино я не отдам.
Она перетащила всё в свою комнату. Потом постучала к соседке, тете Вале. Та открыла, увидела бледную Ксению и сразу всё поняла.
— Тетя Валь, возьмите цветы, — попросила Ксения. — Фикус мамин, фиалки. Пропадут они там. Отец не польет, а та… она выкинет.
Соседка заохала, закивала, начала перетаскивать горшки к себе.
— Ой, Ксюшенька, ой, беда-то какая, — шептала она. — Совсем Петр сдурел на старости лет. Стыд-то какой, перед людьми стыд…
Когда комната опустела от цветов, Ксения занесла последние коробки с маминым рукоделием к себе. Чемодан стоял у порога. Она оглядела свои стены. Здесь прошло детство. Здесь было безопасно. Теперь здесь было гадко.
Она вышла, плотно закрыла дверь своей комнаты и повернула ключ в замке.
— Ключ дай, — потребовал отец. Он стоял в коридоре, руки в брюки. Тетя Люда выглядывала из кухни, жуя котлету.
— Нет, — Ксения положила ключ в карман джинсов. — Это моя комната. Я здесь прописана. Вещи там мои и мамины. Не суйся туда.
— Ты что, совсем? — взвился Петр. — А нам где вещи складывать? У Люды гардероб…
— В спальне складывайте. На маминой кровати.
Она накинула куртку, подхватила чемодан и вышла, не попрощавшись. Дверь подъезда хлопнула, отрезая прошлую жизнь.
***
Первые две недели Ксения жила у крестной. Та приняла молча, лишних вопросов не задавала, только качала головой и поила крестницу чаем с мятой.
— Мужики, они слабые, Ксюш, — говорила крестная, нарезая пирог. — Им нянька нужна. Обслуга. Твой папка просто не умеет быть один. Страшно ему.
— Это не страх, тетя Нин, — отвечала Ксения, глядя в темное окно. — Это подлость. Мама еще дышала, а он уже замену готовил. Чтобы ни дня без борща не сидеть.
После сороковин, на которые Ксения пришла, но стояла в стороне от отца и его пассии, она уехала в деревню, к маминой маме, бабушке Ане. Там было проще. Деревенский воздух, простая работа, тишина. Бабушка горевала светло, без надрыва, и это успокаивало.
Как-то вечером, перебирая старые альбомы, бабушка вздохнула:
— Весь в отца пошел Петруша. Порода такая. Демьян Григорьевич, дед твой, тоже такой был.
Ксения отложила вязание.
— Дед Демьян? Я его плохо помню. Он же вроде строгий был, правильный?
— Правильный, — усмехнулась бабушка грустно. — Как же. Когда моя сватья, мать Петра, преставилась, он и девяти дней не выждал. Привел в дом молодуху. Мы тогда все в шоке были. Петя еще пацаном был, в школе учился.
Ксения слушала, и холодок бежал по спине. История повторялась, закручивалась в спираль.
— И что? Жили они?
— Пожили немного, — махнула рукой бабушка. — Сбежала молодуха. Характер у Демьяна был тяжелый, командирский. А потом, лет через пять, он заболел. Серьезно так, слег. А мужик лежачий — это крест тяжелый. Петя тогда уже с твоей мамой жил, работали оба на заводе, денег не густо, времени и того меньше. Куда им деда забирать? В «однушку»?
Бабушка помолчала, глядя на огонь в печи.
— И тогда появилась Галина. Женщина молодая, приезжая, без угла своего. Она к Петру и твоей маме сама пришла. Разговор у них был… деловой.
Ксения вспомнила этот рассказ. Ей тогда лет десять было, она краем уха слышала взрослые разговоры, но значения не придала. А теперь картинка складывалась.
***
Отец тогда и правда молодым был.
— Значит так, — говорила Галина, прямо глядя в глаза Петру. — Демьян Григорьевич плох. Ему уход нужен круглосуточный. Мыть, кормить, переворачивать. Вы работаете, вам некогда. Сиделка стоит дорого, у вас таких денег нет.
Петр кивнул, нервно крутя в руках пачку сигарет.
— Нету. И взять негде.
— А у меня жилья нет, — продолжила Галина спокойно. — Я по общежитиям мотаюсь, устала. Предлагаю сделку. Вы даете добро, чтобы мы с Демьяном Григорьевичем расписались. Я его досматриваю. По-человечески досматриваю: в чистоте, сытости, без пролежней. Лекарства, врачи — всё на мне. А после того, как его не станет… квартира мне остается.
Мама Ксении тогда испуганно охнула:
— Как же так? Квартира-то родительская…
— А вам квартира нужна или чтобы отец в … не лежал? — жестко, но без злобы спросила Галина. — Выбирайте. Я вас не тороплю.
Петр думал три дня. Ходил к отцу, видел пролежни, видел грязь, которую они не успевали убирать. И согласился.
Галина слово сдержала. Демьян Григорьевич прожил еще четыре года. Ухоженный, выбритый, накрахмаленный. Галина его на себе таскала, с ложечки кормила, газеты ему читала. А он, говорят, даже полюбил её под конец, всё «Галочкой» звал.
***
— Вот так, внучка, — закончила бабушка Аня. — Квартира Галине досталась. Петя тогда всё сокрушался, что наследство упустил. А я ему говорила: «Ты, Петя, совесть свою чистой сохранил, это дороже стоит». Галина та до сих пор на кладбище ходит. Я её видела в прошлом году на Радоницу. Памятник Демьяну поставила гранитный, оградку покрасила. Чужой человек, а порядочнее родных оказалась.
Ксения молчала. В голове крутилась мысль: дед Демьян купил себе уход за квартиру. Это было честно. Грубо, цинично, но честно. А отец? Отец просто привел женщину на еще неостывшее место мамы. Бесплатно. За любовь? Или просто потому, что не умеет сам носки постирать?
Учеба закончилась, Ксения осталась в большом городе, нашла работу. Домой не ездила. Отец звонил пару раз, требовал ключ от комнаты.
— Люде мастерскую надо сделать, она шьет, — говорил он в трубку. — Отдай ключ, не дури.
— Нет, — отвечала Ксения. — Вскроешь дверь — я в суд подам. Я собственник доли.
Он не вскрыл. Побоялся или остатки совести взыграли, кто знает. Но родственники говорили, что жили они с Людой шумно. То сходились, то расходились. Люда оказалась дамой с характером, требовательной. Петр постарел, сдал.
А потом его не стало. Сердце.
Ксения приехала на похороны. Стояла у гроба сухая, строгая. Тетя Люда рыдала, висла на родственниках, причитала о том, на кого ж он её покинул. Но Ксения видела, как бегают её глаза, оценивая, кто пришел и что можно с этого поиметь.
После поминок Ксения пришла в квартиру. В прихожей стояли сумки. Люда, поджав губы, собирала вещи.
— Выгоняешь, значит? — спросила она зло. — Даже переночевать не дашь?
— У вас есть где ночевать, — спокойно ответила Ксения. — Я знаю, у вас своя квартира имеется, которую вы сдавали все эти годы.
Люда фыркнула, застегивая молнию на сапогах.
— Да больно надо! Скучный он был, отец твой. Нытик. То спина болит, то давление. Я, может, лучшие годы потратила!
— Дверь за собой захлопните, — сказала Ксения и ушла на кухню.
Когда за Людой закрылась дверь, Ксения выдохнула. Тишина. Наконец-то в этой квартире была тишина. Она подошла к своей комнате. Достала из сумочки тот самый ключ, который хранила все эти годы. Металл потемнел, но в замок вошел мягко.
Дверь открылась. Пахнуло пылью и застоявшимся временем. Всё стояло на своих местах. Коробки с маминым рукоделием. Картины, прислоненные к стене. Фарфоровая балерина на полке, покрытая серым слоем пыли. Ксения провела пальцем по раме картины. Слезы, которые она держала внутри столько лет, вдруг хлынули потоком. Она села на пол, прямо в пыль, и заплакала. Не по отцу. По маме. По той жизни, которую у них украли, превратив семью в коммуналку с чужими людьми.
***
Через неделю, перед отъездом, Ксения пошла на кладбище. Сначала к маме. Поправила цветы, протерла фотографию. Мама смотрела с гранита молодо, с легкой улыбкой.
Потом подошла к свежей могиле отца. Венки еще не увяли, ленты трепетали на ветру. «Любимому мужу от Людмилы» — гласила самая пышная лента. Ксения криво усмехнулась. Любовь до гроба, пока квартира не понадобилась.
Она постояла немного и пошла в старый сектор, к деду Демьяну. Могилу нашла легко. Она выделялась ухоженностью среди заросших соседних участков. Памятник из черного гранита, добротный, строгий. Ни соринки, ни травинки. В вазе — свежие гвоздики.
Ксения коснулась холодного камня. Демьян Григорьевич. Значит, Галина ходит. До сих пор ходит. Сколько лет прошло? Двадцать? А она помнит свой договор. Квартиру получила — долг отдает.
Ксения села на лавочку у оградки.
Странная штука жизнь. Дед купил заботу за квадратные метры, и эта сделка оказалась честнее и крепче, чем «любовь» отца, который просто искал, к кому прислониться.
— Почему вы такие? — спросила она в пустоту, обращаясь то ли к деду, то ли к отцу. — Почему вы не можете быть одни?
Ответа не было, только ветер шумел в кронах старых берез. Ксения думала о том, что мужчины, похоже, действительно устроены иначе. Они привыкают к уюту, к запаху борща, к глаженым рубашкам, как к наркотику. Лишившись этого, они паникуют, хватают первое, что попадается под руку, лишь бы заткнуть дыру в быту. Они называют это «жизнь продолжается», а на деле — просто страх перед пустой квартирой и холодной постелью.
Женщина может выжить одна. Она соберет себя по кускам, закроет комнату на ключ, уедет в другой город, научится чинить краны и зарабатывать на жизнь. Она будет плакать в подушку, но не предаст память. А мужчина... Мужчина приведет чужую тетку в дом на девятый день, потому что ему «тяжело».
Ксения встала. Отряхнула джинсы. Она не осуждала их за то, что они женились вновь. Жизнь долгая, всякое бывает. Она осуждала за скорость. За эту поспешную, суетливую замену одного винтика в системе быта на другой. За то, что мамины цветы были розданы по соседям, чтобы освободить место для чужих фикусов.
— Спи спокойно, дед, — сказала она. — Тебе повезло. С тобой честно поступили.
Она пошла к выходу, не оглядываясь. В кармане лежал ключ от квартиры. Теперь это была только её квартира. И никаких чужих вещей там больше не будет. Только мамины картины и тишина.
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц.
Победители конкурса.
«Секретики» канала.
Самые лучшие и обсуждаемые рассказы.