В канун нового года станционный смотритель Гришин с утра был как-то особенно суетлив. Станция его — третьестепенная, поезд останавливался два раза в день, да и то не всегда, если были пассажиры на выход.
Но сегодня, казалось, весь мир должен был проехать мимо его окна.
Жена Гришина, Акулина, топила печь и почему-то вздыхала. На столе сиротливо лежала тарелка с селёдкой и два сморщенных огурца. Рядом, словно чужие на именинах, лежали три мандарина, накрытые белым вафельным полотенцем.
— Праздник завтра, — сказала Акулина, глядя на мандарины, — а не чувствуется.
— Праздник всегда в домах у тех, у кого деньги, — буркнул Гришин, натягивая форменную тужурку. — Нам вот — селёдка да огурцы, и слава богу.
Он говорил сурово, но сам всё время посматривал на мандарины, словно боялся, что они исчезнут. Запах от них, тонкий и терпкий, напоминал о чём-то далёком.
В дежурной комнате было холодно, дверь продувало, и стекло в окне покрывалось узорами. Гришин сел за стол, достал из кармана старые часы без стекла и уставился на циферблат. До первого дневного поезда оставалось сорок минут.
Вошёл мальчишка, сын стрелочника, Ванька.
— Дядь Гриш, — сказал он, пряча руки в рукава, — мама спрашивает, нельзя ли керосину литр занять. Совсем пусто, говорит.
— Пусто... — повторил Гришин. — А у меня, по-твоему, полный подвал керосина?
— Она так и говорит: спроси, мол, — у станционного, может, найдётся.
Гришин поднялся, подошёл к шкафу, наливая керосин в бутылку, и вдруг спросил:
— Вить, а ты мандарины пробовал?
— Я их видел, — оживился Ванька. — У купца в лавке корзина. Народ так и глазел на них. Редко кто покупал, но смотрели все.
— В лавке... — усмехнулся Гришин. — У нас вот три штуки на весь дом пахнут. Диво, выходит.
Он тяжело вздохнул, посмотрел на бутылку с керосином и добавил ещё немного.
— На, — сказал он. — Скажи матери, чтоб фитиль короче подрезала. Так экономнее.
Мальчик уже выбегал, но задержался у двери:
— Дядь Гриш, а вы мандарины когда есть будете, завтра? Я бы зашел к вам.
— Завтра конечно, — с вызовом ответил тот. — Ну... Ступай.
Когда мальчик ушёл, Гришин долго ещё стоял у окна, наблюдая, как тот, прижимая к груди бутылку, бежит по снегу в валенках не по размеру.
Поезд пришёл с опозданием. На несколько минут платформа ожила, как маленький город: суета, крики, пар, розовые от мороза лица. Дама в каракулевой шубке, сердито шмыгая носом, ругалась с проводником; толстый купец, запыхавшись, втаскивал чемодан; какой-то студент, прижав к груди томик книг, нервно оглядывался, будто боялся опоздать на собственную жизнь.
Гришин, привычно выкрикивая:
— Сто-о-я-а-анк-а! Пять минут стоянка! —
сам чувствовал себя лишним.
Его голос терялся в гуле, и никто не смотрел на него, словно он был частью станционного здания: таким же обшарпанным и ненужным.
Из вагона второго класса сошёл сухой, седой господин в тёплом дорогом пальто. Он остановился, глядя на вывеску станции, и слегка поморщился, как от неприятного запаха.
— Скажите, милостивый государь, — обратился он к Гришину, — отсюда до уездного города как добираются?
— Экипаж бывает, как нанять, — ответил Гришин, вытягиваясь. — Да сейчас, под праздник, все заняты.
— М-да... — протянул господин и в задумчивости достал из кармана бумажный пакет. — Ну что ж... угораздило меня сойти именно здесь. Вы служите давно?
Гришин пожал плечами.
— Давно.
— И вам не скучно здесь? — спросил господин, не столько из интереса, сколько из вежливости.
Гришин хотел было ответить, что служба есть служба, что не ему выбирать, но рот его неожиданно сам для себя сказал:
— Ко всему привыкаешь, ваше благородие.
Господин кивнул, не слушая, и, будто вспомнив о пакете, открыл его. Внутри ярко сверкнули мандариновые корки и пара целых, с натянутой, гладкой кожурой фруктов.
Запах разлился по морозному воздуху так отчётливо, что Гришин вдруг ощутил, как у него во рту стало кисло и сладко одновременно, а в груди что-то чуть дрогнуло.
— Возьмите, — сказал господин, небрежно протягивая один мандарин. — На праздник, так сказать.
Гришин смутился.
— Зачем, ваше благородие... Не стоит.
— Да полно, полно, — махнул рукой тот, уже оборачиваясь к вагону. — У меня их ещё целый ящик. А вам, может, детишкам.
Поезд тронулся почти сразу, как будто боялся передумать. Господин вскочил в вагон, ещё раз недовольно оглядел станцию и исчез за дверью. Вагоны один за другим скользнули мимо, и всё опять стало тихим, как прежде: только ветер гонял лёгкий снег по рельсам.
Гришин стоял с мандарином в руке. Кожура казалась ему неприлично яркой, чужой на этом сером перроне. Он вернулся в дежурную, положил фрукт на стол и долго смотрел на него, словно ждал, что тот заговорит.
Вернувшись домой к обеду, он принёс мандарин завернутым в газетную бумагу, как хрупкое стекло.
— Смотри, — сказал он Акулине, — у нас теперь четыре мандарина.
Акулина всплеснула руками.
— Ах ты господи... Откуда ж?
— Подарили, — ответил он, будто стыдясь. — Один господин с поезда. Сказал: детям.
Жена на мгновение задумалась.
— Так у нас детей нет, — тихо заметила она.
— Нету, — согласился Гришин и зачем-то уставился на свои сапоги.
Они сидели молча. Запах мандарина тонко наполнял комнату, перемешиваясь с запахом селёдки. За окном, под тяжёлым небом, редкий снег падал лениво, без всякого настроения.
— Может, в праздник и съедим, — сказала наконец Акулина. — С чаем.
— Можно и так, — ответил он. — Праздник без мандарина — что станция без поезда.
Он попытался улыбнуться. Вышло плохо.
Ночью Гришин не спал. Слышно было, как трещат поленья в печке, как по крыше бегает, скользя, ветер. Акулина тихо посапывала рядом, и в глубине комнаты, на столе, под белым полотенцем, лежали теперь уже четыре мандарина.
Он думал о седом господине, о том, как легко тот, не глядя, отдал ему этот маленький оранжевый шарик. Наверное, у того действительно целый ящик; может, у него и праздники другие — полные, тёплые, с огнями и музыкой.
«А у нас, — подумал Гришин, — только запах».
Ему вдруг вспомнилось, как когда-то, много лет назад, ещё в городе, он с будущей Акулиной купил на двоих один-единственный мандарин. Они ели его на ходу, по дольке, смеялись, на пальцах блестела липкая сладость, и казалось, что жизнь впереди будет такой же яркой и счастливой.
Он осторожно поднялся, чтобы не разбудить жену, подошёл к столу и приподнял полотенце. Посмотрел на мандарины долго-долго, потом так же тихо опустил полотенце на место.
Утром, когда они сели пить чай, Акулина торжественно положила на блюдце один мандарин, аккуратно очистила его, складывая кожуру в кучку. Мелкие брызги попадали на её шероховатые пальцы.
— Давай, — сказала она. — По дольке. Как тогда...
Они ели медленно, почти без жевания, и каждую дольку запивали чаем из щербатых стаканов. За окном первый дневной поезд, не останавливаясь, загрохотал мимо станции.
Гришин поднял голову, прислушался и сказал:
— Этот мимо... Вечером будет весело...
Акулина довольно кивнула.
- Ванька зайдет сегодня нас поздравить, подари ему мандаринку, если меня не будет. Он еще их не пробовал, представляешь, какой счастливый будет. Как мы тогда, в юности...
- А сейчас разве мы несчастны?
- И сейчас счастливы... Ты права.
- А представь, что настанут времена в России, когда мандарины будут на каждом столе и не только к празднику?
- Не говори ерунды, Акулина. Не бывать этому. Всегда будут богатые и бедные, сытые и голодные, счастливые и не очень. Ну, полно бездельничать, пойду снег убирать, вон сколько привалило за ночь.