Настоящий текст является фантастическим художественным произведением, созданным в жанре альтернативной истории. Все события, персонажи и обстоятельства вымышлены или интерпретированы в рамках авторской вселенной и не имеют отношения к реальной исторической действительности. Никакая часть этого рассказа не претендует на документальную точность и не должна восприниматься как попытка пересмотра исторических фактов.
Осень тысяча девятьсот двадцать второго года в Москве не приносила ни облегчения, ни надежды, а лишь усиливающееся ощущение того, что революция, некогда казавшаяся пламенем, способным очистить мир от гнили старого порядка, медленно погружается в болото внутреннего разложения, где идеи уступают место расчётам, а братство сменяется подозрительностью. Владимир Ильич Ленин, лежа на диване в своём кремлёвском кабинете, чувствовал, как вместе с каждым днём ослабевает не только его тело, израненное серией инсультов, но и его власть, которую он когда то построил на железной логике марксизма и безоговорочной преданности делу пролетариата. Он всё чаще ловил себя на мысли, что решения, которые ещё вчера принимались коллегиально, сегодня уже выполнены фактически до того, как он успевает выразить своё мнение, а имена тех, кого он лично рекомендовал на ключевые посты, всё чаще заменяются другими, выбранными без его ведома, но с молчаливого одобрения одного человека — Иосифа Виссарионовича Сталина.
Сталин не стремился к трибунам и не писал программных статей, но именно он, будучи генеральным секретарём ЦК, обретал всё большее влияние через тончайшие нити партийного аппарата, тщательно подбирая кадры, контролируя назначения, переписывая инструкции и направляя потоки информации так, чтобы она достигала Политбюро уже отфильтрованной, уже выверенной в его интересах. Ленин сначала видел в этом лишь признак организованности, даже порядочности в хаосе послереволюционного строительства, но со временем стал замечать, что за этой внешней исполнительностью кроется нечто иное — холодная, расчётливая воля к власти, лишённая революционного пафоса, но оттого ещё более опасная. Сталин не спорил, не возражал, не требовал. Он просто делал так, чтобы все пути вели через него, а все решения становились невозможными без его молчаливого согласия.
Особенно тревожным для Ленина стало поведение Сталина в конфликте с Троцким. Леон Давидович, несмотря на свою склонность к интеллектуальному высокомерию и неприятие бюрократии, оставался для Ленина человеком идеи, продолжателем духа Октября, способным повести революцию за пределы России. Сталин же, напротив, всё чаще говорил о «социализме в отдельно взятой стране», о необходимости укрепления внутреннего порядка, о дисциплине как высшей добродетели. Эти слова звучали разумно, даже прагматично, но Ленин слышал за ними отказ от мировой миссии, замену интернационального пламени на серый утилитаризм, который в конечном счёте превращал партию не в авангард пролетариата, а в новый класс чиновников, правящий от имени народа, но без его участия.
Ситуация обострилась, когда Сталин в ходе переговоров с грузинскими большевиками проявил не просто жёсткость, но прямое пренебрежение к принципам национального самоопределения, которые Ленин считал священными. Грузинские коммунисты жаловались, что Сталин угрожает им репрессиями, называет их «национал-девиантами» и требует безоговорочного подчинения центру. Ленин, сам уроженец империи, но сторонник федеративного устройства, был потрясён. Он понял, что перед ним не просто упрямый аппаратчик, а человек, для которого границы между государством и личной властью стираются, а революция становится инструментом утверждения собственного господства.
В марте 1922 года, после одного из заседаний Политбюро, где Сталин вновь добился принятия своего решения без обсуждения, Ленин впервые высказал вслух мысль, которая до того зрела в его сознании: «Джугашвили слишком груб, и эта черта становится невыносимой». Эта фраза, записанная Крупской, была лишь началом. В последующие месяцы, по мере ухудшения здоровья, Ленин начал диктовать так называемое «Письмо к съезду», в котором прямо предложил снять Сталина с должности генерального секретаря, назвав его непредсказуемым, склонным к злоупотреблению властью и не способным проявлять необходимую тактичность в межнациональных вопросах. Он писал, что сомневается в способности Сталина проявлять достаточную осторожность при пользовании такой огромной властью, и предупреждал товарищей, что рост авторитета Сталина может привести к катастрофическим последствиям для партии и революции.
Однако Ленин знал, что одно лишь письмо не остановит Сталина. Аппарат уже был в его руках. Почтовые каналы контролировались его людьми, стенограммы заседаний редактировались, а многие члены Политбюро, уставшие от бесконечных споров и разочаровавшиеся в утопиях, всё охотнее шли на компромиссы с тем, кто обещал порядок. Ленин чувствовал, как его голос, некогда громогласный и решающий, теперь тонет в бюрократическом шуме, а его авторитет, хоть и формально непререкаемый, уже не в состоянии перевесить тихую, но упорную работу Сталина по закреплению своей позиции.
Именно в этот момент, когда политические методы исчерпали себя, а физическое состояние не позволяло вести открытую борьбу, Ленин впервые позволил себе подумать о чём то, что ранее считал бы абсурдом. В подвалах бывшего Охранныго отделения, ещё при царе, велись секретные исследования, направленные на создание «нового солдата» — человека, не подверженного страху, боли или усталости. После революции эти работы были не прекращены, а продолжены под эгидой ВЧК с применением новейших биохимических методов, гипноза и даже оккультных практик. Проект получил условное обозначение «Х», и долгое время считался неудачным, пока группа учёных под руководством бывшего профессора Берлинского университета, работавшего под псевдонимом Доктор Штайн, не достигла прорыва.
Они сумели создать существо, внешне неотличимое от человека, но наделённое сверхъестественной выносливостью, способностью передвигаться без шума, видеть в полной темноте и убивать без малейшего следа насилия. Эти существа питались не обычной пищей, а чем то иным — энергией страха, плотью, пропитанной адреналином, возможно, самой жизнью, вырванной из жертвы в момент крайнего ужаса. Они не были живыми в привычном смысле, но и не были мертвы. Их называли по разному: «ночные солдаты», «тени без отражения», «проект Х». Ленин, получив краткий доклад от Дзержинского, сначала отверг эту идею как безумие, недостойное революционера. Но затем, в одну из бессонных ночей, когда он лежал, глядя в потолок и слушая, как за стеной шепчутся охранники, он понял, что революция уже давно перешагнула грань разума. Если она может использовать насилие, террор, концентрационные лагеря, то почему бы не использовать и это? Раз уж мир стал местом, где правят не идеи, а сила, то пусть сила будет абсолютной.
Он вызвал Дзержинского и задал всего один вопрос: «Готовы ли они к боевому применению?» Феликс Эдмундович ответил без колебаний: «Они не знают пощады. И не оставляют тел». Этого было достаточно. Ленин знал, что Сталин в ближайшие дни уезжает в лес под Волоколамском для так называемых тактических учений с отрядом особого назначения. Это была уловка: Сталин таким образом проверял лояльность своих людей, удаляясь от Москвы на время, когда могли произойти важные решения. Но для Ленина это стало идеальным предлогом. В лесу, вдали от свидетелей, в глуши, где телефонная связь отсутствует, а дороги размыты дождями, исчезновение одного человека не вызовет паники. Оно будет записано как несчастный случай — утопление, падение с обрыва, медвежья атака. Никто не станет копать глубже, особенно если копать будет некому.
Ленин велел выпустить всех двенадцать объектов «Проекта Х». Их одели в форму красноармейцев, чтобы при первом взгляде они не вызывали подозрений, но в глазах их уже не было ни искры жизни, ни отражения света. Они получили приказ: уничтожить Сталина и весь его отряд, тела сжечь в болотном огне, а самих вернуться в лабораторию, где их вновь введут в состояние анабиоза. Никаких следов. Никаких вопросов. Только тишина, в которой революция сможет продолжить свой путь без искажений, без грузинской грубости, без предательства духа Октября.
Когда последний из них скрылся в подземном коридоре, ведущем из Кремля к лаборатории, Ленин велел подать себе чай и устроился в своём старом кресле качалке. Он закрыл глаза и представил, как через неделю получит официальное сообщение: «Товарищ Сталин погиб во время учений. Все меры предосторожности были соблюдены». Он не чувствовал радости, не испытывал торжества. Он чувствовал лишь тяжесть необходимости, ту самую, что ложится на плечи тех, кто берёт на себя бремя истории. Он верил, что спасает революцию от её собственного искажения, от уродливого отпрыска, выросшего внутри неё.
Он не знал, что именно в этот момент Сталин, стоя у костра в глухом еловом лесу, говорит своим людям: «Если Ленин меня боится, значит, я на правильном пути».
Ленин думал, что управляет событиями. На самом деле, он лишь подталкивал их к той развязке, которую уже давно предопределила сама природа власти — власть, которая всегда предпочитает не того, кто говорит правду, а того, кто умеет выжить в тишине.
Конец 1 части. Продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей!