Среди залов Михайловского замка есть зал, овеянный духом итальянского Возрождения, — Галерея Рафаэля. Галерея Рафаэля, известная также как Готлисовый покой, принадлежит к ансамблю парадных апартаментов императрицы Марии Фёдоровны. Зал словно пропитан духом итальянского Возрождения. В его облике угадываются черты далёкой эпохи: сдержанная красота, тонкие отсылки к искусству Ренессанса. Каждая деталь интерьера — будто небольшой штрих, складывающийся в общий портрет XVIII века.
В 1799–1801 годах по замыслу зодчего Винченцо Бренны была создана галерея, чьё имя навсегда связали с четырьмя великолепными шпалерами. Когда‑то они занимали почётное место на продольной стене напротив окон, придавая помещению особое благородство. Эти изысканные тканые полотна родились в стенах французской королевской гобеленовой мануфактуры. Людовик XVI преподнёс их в дар — и они стали своеобразным отголоском бессмертных фресок Рафаэля, украшающих стены Ватикана. В переплетении шерстяных нитей ожили знаменитые сюжеты: «Константин пред войском», «Изгнание Гелиодора из храма», «Афинская школа» и «Парнас». Время рассудило по‑своему: три из этих художественных сокровищ ныне бережно хранятся в Эрмитаже. Четвёртый гобелен — «Афинская школа» — обрёл новый дом в далёком Лейпциге. Но и там, и здесь эти творения продолжают рассказывать безмолвную историю о былом великолепии, сохраняя связь времён и традиций.
Истинное чудо галереи скрыто в её «небесах» — в монументальной живописи на перекрытии, которая сумела пережить столетия. Холстовые полотна выступают единственными живыми свидетелями плафонной живописи времён императора Павла I, уцелевшими в главном сооружении той эпохи. Вся эта величественная «небесная симфония» — творение немецкого мастера Я. Меттенлейтера (1750–1825). Его кисть подарила галерее неповторимое художественное звучание, которое и сегодня наполняет пространство особым, почти неземным светом.
В центре галереи привлекает взгляд плафон «Храм Минервы», словно застывшее солнце на своде. Это подлинный апофеоз свободных искусств и ремёсел. Внутри аллегорического пространства оживают два реальных образа. В правой части картины мы видим Винченцо Бренну: архитектор в алом плаще руководит строительством храма. У его ног, на капители колонны, размещён лист с планом бельэтажа Михайловского замка — будто ключ к пониманию замысла зодчего. А в самом сердце картины, за мольбертом, — сам Якоб Меттенлейтер. В этих фигурах увековечена память о строителе замка и его художнике. Их присутствие превращает аллегорическое полотно, практически, в документальную хронику строительства Михайловского замка.
Два других плафона — «Прометей, оживляющий человека» и «Прилежание и Леность» служат ярким воплощением неиссякаемой энергии человеческого духа. Их образы воспевают неутомимое трудолюбие и неисчерпаемые творческие возможности, напоминая: рука мастера может оживить любой замысел. Реставрация подарила вторую жизнь росписи по штукатурке — её восстановили по единственному уцелевшему фрагменту. По образцам XVIII века возродили и наборный паркет: его узоры вновь достойны королевских покоев.
Прежде Галерея Рафаэля отличалась изысканным убранством. В её интерьере выделялись: мраморный камин, изящные зеркальные трюмо между окон, выразительные живописные десюдепорты, двери с позолоченной резьбой, а также изделия из бронзы и вазы из цветного камня. Всё вместе создавало неповторимую атмосферу роскоши. Эта роскошь была не самоцелью — она служила достойным обрамлением для церемониальных событий. Именно в этих стенах придворные и гости в волнении ожидали выхода императорской четы из церкви. Ныне это не просто помещение — это живой музей, где каждый предмет хранит память о прошлом, а каждая деталь напоминает о былом величии.
Ныне Галерея Рафаэля в Михайловском замке отличается особой атмосферой. С 2013 года здесь экспонируется выставка «400 лет Романовых», разместившаяся в просторном зале. Любой посетитель, входя в галерею, чувствует, как сближаются времена. Сегодня здесь представлена коллекция, которая ведёт зрителя сквозь четыре столетия истории династии, тесно переплетённой с судьбой России. На полотнах — череда правителей из дома Романовых: от одних из первых представителей династии до последнего монарха. Картины помогают совершить путешествие во времени. Каждый портрет, представленный в Галерее Рафаэля, — словно страница из этой грандиозной летописи.
Среди портретов правителей России есть один, глядя на который невольно задаёшься вопросом: как за 186 дней можно вписать себя в историю? Перед вами — император Пётр III, урождённый Карл Петер Ульрих Голштейн‑Готторпский, чья недолгая жизнь и стремительное падение стали одной из самых драматичных страниц XVIII века. «Портрет императора Петра III» кисти Фёдора Степановича Рокотова — полотно, словно застывшее мгновение эпохи, полной надежд и тревог. Картина, созданная около 1762 года, запечатлела монарха, как это ни странно звучит, в расцвете власти. В апреле того года Пётр III позировал художнику, и Рокотов с присущим ему мастерством воплотил на холсте образ правителя огромной державы. Размеры полотна впечатляют — 277×202 см: фигура императора предстаёт во весь рост, наполняя пространство зала ощущением торжественности и значимости.
Пётр III изображён в мундире лейб‑гвардии Преображенского полка — наряде, который ввели и отменили в том же 1762 году. На шее — лента ордена Святого Андрея Первозванного, на груди сияет звезда. Эти знаки высшей власти подчёркивают статус монарха, а строгий, величественный взгляд устремлён прямо на зрителя. Поза императора торжественна и статична — так и должно быть в парадном портрете, призванном утвердить авторитет и величие правителя. Взгляд задерживается на деталях: блеск ткани, игра света на орденских регалиях, чёткость линий мундира. Рокотов, мастер тонкого психологизма, сумел передать не только внешний облик, но и некую внутреннюю напряжённость момента — будто сам воздух вокруг картины хранит отголоски тех бурных месяцев 1762 года, когда Пётр III правил Россией.
Сам император — Карл Петер Ульрих Голштейн‑Готторпский, вошедший в историю как Пётр III, — прожил недолгую и бурную жизнь. Привезённый в Петербург в 1742 году как наследник престола, он принял православие и женился на Софии Фредерике Августе Ангальт‑Цербстской, будущей Екатерине II. В январе 1762 года Пётр III взошёл на трон, но не прошло и полугода, как судьба его переменилась. Всего 186 дней длилось его царствование — короткий миг, который, казалось, лишь обозначил переход от одной эпохи к другой.
Император не нашёл опоры в сердцах людей: его решения встречали непонимание, традиции предков оставались ему чужды, а гвардия, некогда опора трона, отвернулась от него. Он был свергнут в результате дворцового переворота, а смерть в Ропшинском дворце окутана тайной. История полотна не менее драматична, чем судьба его героя. Когда‑то портрет украшал Английский дворец в Петергофе, а в 1920‑е годы поступил в Русский музей. Со временем красочный слой пришлось перевести на новый холст, и многочисленные тонировки оставили свой след — теперь сохранность картины не позволяет с абсолютной уверенностью говорить об авторстве, хотя и стиль, и документальные свидетельства уверенно указывают на Рокотова.
В 1795 году кисть Петра Семёновича Дрождина запечатлела образ Петра I — монарха, чьи деяния изменили судьбу России. Величественный и непреклонный, первый император всероссийский предстаёт перед зрителем во всём своём величии: на шее — лента ордена Святого Андрея Первозванного, на груди — сияющая звезда, словно символ тех преобразований, что он принёс в страну. Полотно, написанное маслом на холсте (288×200 см), дышит торжественностью парадного портрета. В каждом мазке читается не только мастерство художника, но и глубокое уважение к реформатору, переломившему ход отечественной истории, заложившему основы новой России — с флотом, регулярной армией, обновлённым государственным устройством и блистательной северной столицей.
Судьба картины оказалась тесно связана с именами двух правителей. В том же 1795 году Екатерина II преподнесла портрет в дар Александро‑Невской лавре — как дань памяти великому предшественнику. Спустя почти полтора столетия, в 1932 году, полотно обрело новый дом в стенах Государственного Русского музея Санкт‑Петербурга, где и поныне хранит память о двух эпохах. Сам Дрождин прошёл долгий путь от Твери, где началась его дорога в искусство, до Петербурга — центра художественной жизни. Первые уроки мастерства он получил в иконописной мастерской Троице‑Сергиевой Лавры, а затем оттачивал своё искусство под руководством А. П. Антропова. Его портрет Петра I стал не просто изображением монарха — он превратился в живую страницу художественной летописи, через которую мы и сегодня чувствуем дыхание той бурной, созидательной эпохи.
Слева от портрета Екатерины II нашёл своё место скульптурный портрет её сына, представителя династии Гольштейн‑Готторп‑Романовых — Павла I. Бронзовый бюст, созданный Федотом Ивановичем Шубиным в 1798 году, словно останавливает мгновение, позволяя нам заглянуть в душу императора — сложную, противоречивую, полную внутренних конфликтов. Приглядимся внимательнее. Павел изображён в торжественном облачении, роскошная мантия небрежно ниспадает с плеча.
Пышность деталей отвечает вкусам императора, но не отвлекает от главного — лица, в котором скульптор мастерски соединил самые разные черты. Взгляд Павла одновременно мечтателен и пронзителен. В широко раскрытых глазах читается не только властность и решимость правителя, но и какая‑то затаённая тревога, едва уловимая уязвимость. Высокий чистый лоб, тонкие черты лица — и в то же время жёсткая линия рта, будто застывшая в мгновении между приказом и сомнением. Шубин смело отходит от привычных канонов парадного портрета: он не идеализирует, но и не карикатурирует — он показывает человека во всей его многогранности.
Удивительная работа! Карикатурные штрихи, подмеченные скульптором, не умаляют величия образа — напротив, делают его живым, почти осязаемым. Правдивость исполнения поражает: здесь нет гротеска, лишь честное, почти беспощадное проникновение в суть характера. Император, увидев бюст, оценил его по достоинству — редкая награда для столь откровенного портрета. Позже произведение повторили в бронзе, словно желая закрепить в веках этот необычный образ правителя: не безупречного идола, а живого человека с его внутренними противоречиями.
Ещё один удивительный образец пластического искусства предстаёт перед зрителем в облике скульптурного портрета Александра II — словно застывшее мгновение истории, воплощённое в холодном мраморе рукой мастера. Этот погрудный бюст императора, исполненный Матвеем Афанасьевичем Чижовым. В нём — не просто портретное сходство, а целая эпоха, спрессованная в линиях лица и складках мундира, в спокойном взгляде и благородной осанке правителя. Матвей Афанасьевич Чижов (1838–1916) был одним из тех редких художников, чьё мастерство рождалось из глубокой внутренней работы и неустанного стремления к совершенству. Начав путь в Московском училище живописи и ваяния, он продолжил обучение в Императорской Академии художеств в Санкт‑Петербурге, где отточил свой дар до подлинного мастерства.
В работах Чижова всегда чувствуется особая проникновенность: он не просто воспроизводил черты лица — он заглядывал в душу модели. Его "Крестьянин в беде", хранящийся в Третьяковской галерее и Русском музее, дышит подлинным человеческим чувством, а надгробие Н.А. Некрасова проникнуто глубокой скорбью и поэзией утраты. В каждом произведении скульптор соединял академическую строгость с живой, трепетной правдой образа. И вот перед нами — бюст Александра II.
Мрамор, холодный и благородный, под руками мастера оживает, обретает дыхание. Император изображён в анфас, взгляд его спокоен, но в нём читается внутренняя сосредоточенность — будто он вслушивается в гул времени, в судьбы миллионов, чьи надежды легли на его плечи. Чижов с ювелирной точностью передаёт характерные черты: крупные, выразительные брови, волевую линию губ и, конечно, знаменитые усы, плавно спускающиеся к подбородку. Каждая деталь — от рельефа погон до складок мундира — вылеплена с любовью и вниманием, будто скульптор хотел запечатлеть не только облик, но и дух эпохи великих реформ.
Светотень играет на поверхности мрамора, подчёркивая мягкость линий и одновременно придавая образу монументальность. В этом бюсте — не парадный блеск власти, а человеческое достоинство государя, прозванного "Освободителем". Словно сквозь века доносится от него тихий, но твёрдый голос эпохи, когда менялись судьбы страны, а камень, послушный руке мастера, навсегда сохранил образ правителя — мудрого, ответственного, осознающего тяжесть возложенной миссии.
На сегодня все, друзья. Продолжение знакомства с Галереей Рафаэля в следующей публикации. Надеюсь, вам было интересно и познавательно. Продолжение знакомства в последующих публикациях. С вами был Михаил, смотрите Петербург со мной, не пропустите следующие публикации! Подписывайтесь на канал! Всего наилучшего! Если понравилось - ставьте лайки, пишите отзывы и не судите строго!