Новый год в Российской империи был праздником странным, путаным и удивительно контрастным. Он не объединял нацию, а как раз наоборот — ярче всего подсвечивал пропасть между сословиями, между столицей и глубинкой, между «европейским» Петербургом и «почвенной» Москвой.
Когда начинался «настоящий» год?
До 1700 года Русь встречала новый год 1 сентября, в церковный праздник. Пётр I, рубивший окно в Европу, одним указом перенёс его на 1 января. Но юлианский календарь остался.
В XIX веке Россия встречала Новый год на 13 дней позже Парижа и Берлина. Русские аристократы, переписывавшиеся с европейскими друзьями, жили в двух временных потоках. Они могли отпраздновать «европейский» Новый год 1 января (по новому стилю), а потом, через две недели, — «русский», домашний. Двойной праздник — что может быть лучше?
А в деревне вовсю справляли Васильев вечер (13 января, канун старого Нового года). Гадали, щедровали, варили кашу и смотрели, как она вылезет из горшка — к богатству или беде. Для крестьянина государственный Новый год 1 января был пустой формальностью, а вот Васильев день — настоящим, укоренённым в природе и традиции.
Петербург: фейерверк над Невой и «ледяные дома»
Столица империи старалась соответствовать европейскому размаху.
Мороз, искрящийся снег, толпы народа греются у костров, пьют сбитень и водку из временных лавок. А в полночь — оглушительный пушечный салют с бастионов Петропавловской крепости. Не три залпа, как сейчас, а настоящий, грохочущий канонадой! Затем в небе рвутся фейерверки, устроенные «для всенародной забавы» по личному указанию императора.
Элита в это время на балах. Но самый писк моды середины XIX века — не просто бал, а тематическая маскарадная фантазия. Представьте залы, стилизованные под русскую деревню, с сеном и живыми ёлками. Или, как при Анне Иоанновне, — ледяной дворец для шутовской свадьбы.
Москва: купеческий размах и тихая домашность
Если Петербург праздновал на площадях, то Москва — в домах. И главными героями здесь были купцы.
Их новогодний пир — это русское изобилие. Стол, ломившийся под тяжестью блюд: поросёнок с хреном, гусь с яблоками, расстегаи, студень, мочёные ягоды, гора мандаринов (их привозили специально к празднику). И, конечно, шампанское. Но не французское, а крымское — «Абрау-Дюрсо» или дореволюционный «Советское». Пили его не как аперитив, а «для веселья», часто смешивая с коньяком — получался коктейль «Смерть француза».
После сытного ужина — катание с гор. Всей семьёй, с детьми и няньками. А вечером — домашний спектакль или любительский концерт. Публичных балов Москва не любила, предпочитая камерное, почти патриархальное веселье.
Ёлка: от запрета к триумфу
Главный символ нашего праздника проделал удивительный путь. Привезённая Петром, ёлка долго была привилегией немецких диаспор в Петербурге. Православная церковь смотрела на это «языческое дерево» с подозрением.
Но в 1817 году в Аничковом дворце устроили ёлку для детей великого князя Николая Павловича (будущего императора). Мода пошла по аристократии. К 1840-м ёлка покорила Москву, а к концу века стала уже повсеместной городской традицией. Её украшали не шарами, а сладостями: пряниками, орехами в золотке, леденцами. А на макушку водружали Вифлеемскую звезду — ведь это был ещё и праздник Рождества.
Новогодние «бытовые мелочи», которые удивят
- Подарки давали не под ёлкой, а лично в руки, и часто — по старшинству. Прислуге обязательно давали «на чай» или новый передник.
- Открытки появились только в 1890-х, но мгновенно стали безумно популярны. На них изображали не Дедов Морозов (его образ сложился позже), а милых детей, ангелочков и трогательные сценки с лошадками и ёлками.
- Главным зимним персонажем был не Дед Мороз, а святой Николай Чудотворец. Он и подарки приносил, и за хорошее поведение награждал.
- Вместо «Иронии судьбы» в дворянских семьях было принято ставить домашние спектакли или читать вслух новую книгу.
- Полицейские (городовые) в новогоднюю ночь имели самый большой «навар» от состоятельных гуляк — за «незамечание» мелких нарушений.
Эпилог
Новый год в империи так и не стал по-настоящему общенародным. Возможно, в этой неоднородности и была его прелесть. Он не был идеализированным «праздником детства». Он был живым, неудобным, разнообразным — точным отражением самой империи, разрывавшейся между вековыми устоями и стремительным ветром перемен.