Я никогда не считала себя жертвой. Просто так вышло: я старшая, и когда пришло время поступать, я видела, как родители считают деньги до зарплаты. Поэтому выбрала заочное обучение.
Устроилась продавцом в магазин стройматериалов, сняла комнату в коммуналке, потом, через два года, уже однушку на окраине. Справлялась сама. Родители предлагали помочь — отказывалась. Не из гордости, а просто понимала: Надьке ещё расти, ей нужнее будет.
Надька младше меня на пять лет. Когда она заканчивала одиннадцатый класс, мама позвонила виноватым голосом:
— Люд, тут такое дело… Надя на подготовительные курсы хочет, в городе. Может, поживёт у тебя пару месяцев? Мы за продукты будем давать.
— Да пусть живёт, — сказала я. — Какие продукты, мам, не выдумывай.
Надька приехала с двумя чемоданами и плюшевым медведем, которого таскала с детства. Ходила на курсы, готовилась к ЕГЭ, я помогала с сочинениями — всё-таки филфак за плечами, хоть и заочный.
Поступила она на очное, на бюджет. Я гордилась ей. Молодец, сеструха, не зря на курсы ходила, старалась!
Общежитие Наде не понравилось. Комната на четверых, общая кухня, шум по ночам. Она приехала ко мне в слезах после первой недели, и я сказала: «Живи». А что ещё я могла сказать? Это же сестра. Да и как она в таком состоянии учиться будет? Не всем общажная романтика подходит.
Пять лет она прожила в моей однушке. Я спала на диване, она — на кровати, потому что ей рано вставать, ей учиться, ей нужен нормальный сон. Я не жаловалась. Скидывались на коммуналку, на еду, но, положа руку на сердце, большую часть платила я. Надька подрабатывала редко, да и то — то на одежду потратит, то на развлечения. Я не упрекала. Молодая, пусть живёт.
Помню, как на третьем курсе у неё сломался ноутбук — залила чаем прямо перед сессией. Рыдала так, что соседи стучали в стену. Я сняла деньги, которые откладывала на зимние сапоги, и мы поехали в магазин. «Отдашь, когда сможешь», — сказала я тогда. Она кивнула, обняла меня, назвала лучшей сестрой на свете. Деньги я так и не увидела, но сапоги купила в феврале, на распродаже. Обошлась. Надька, кажется, и забыла про тот случай — во всяком случае, никогда больше не упоминала.
После диплома она ещё полгода искала работу. Ходила на собеседования, расстраивалась, что не берут. Я успокаивала, кормила ужинами, говорила, что всё получится. И ведь получилось — её взяли в питерскую компанию, она уехала строить новую жизнь.
Когда Надя собирала вещи, я помогала ей упаковывать коробки. Странное было чувство — вроде радость за сестру, а вроде и пустота какая-то. Пять с лишним лет бок о бок, а теперь она едет за тысячу километров. На вокзале она обняла меня крепко-крепко и сказала: «Людка, я тебе всю жизнь благодарна буду. Ты даже не представляешь, как много для меня сделала». Я смотрела, как поезд уходит, и думала — вот теперь у меня снова будет своя кровать. Глупо, конечно, но первое, что пришло в голову.
Созванивались мы нечасто. День рождения, Новый год, иногда просто так — «как дела, что нового». Нормальные сестринские отношения, ничего особенного. Я не обижалась, что редко. У всех своя жизнь. Да и мне дел хватало, не сидела в печали над телефоном.
Шесть лет прошло. У Нади уже своя квартира в Питере — родители помогли с первоначальным взносом на ипотеку. Они продали мамину наследную квартиру и дачу, поделили деньги между нами, хватило и мне на первый взнос, и Наде. Своя квартира - большое дело.
А потом меня отправили на курсы повышения квалификации. Две недели в Питере. Командировочных впритык, на гостиницу не хватает, а предоставленная общага вызывала брезгливость своим затрапезным видом, всё какое-то липкое и ветхое. И я подумала: ну, у Нади же квартира. Две недели, я на курсах целыми днями, приходить буду только ночевать. Да и когда ещё с сестрой увидимся? Позвоню, договорюсь.
Позвонила.
— Надь, привет! Слушай, у меня курсы в Питере, две недели. Можно у тебя остановлюсь?
Пауза. Долгая такая, неприятная.
— Люд, ну это как-то… У меня не гостиница, вообще-то.
Я сначала не поняла. Думала, шутит.
— В смысле? Я ж не на месяц прошусь. Две недели, меня и дома-то почти не будет.
— Ну и что. Это моя квартира, я не хочу, чтобы кто-то посторонний тут жил.
— Посторонний? Надь, я твоя сестра.
— Да при чём тут это. Ты у меня пять лет не была, и вдруг — пусти пожить.
Я помолчала. В горле стоял ком.
— Надя, ты у меня пять с лишним лет прожила. Пять лет в моей съёмной однушке. И ничего, нормально было.
— Ну не сравнивай, — она даже как будто обиделась. — Тогда совсем другая ситуация была. Я студенткой была, мне деваться некуда. А ты взрослый человек, можешь гостиницу снять. К тому же, там была съёмная квартира, считай, проходная, а тут у меня своя.
Я сказала «ладно» и положила трубку. Нашла хостел, прожила там две недели. Всё было нормально.
В хостеле было шумно, в комнате ещё три женщины, храпела одна так, что стены дрожали. Я лежала по ночам, слушала этот храп и думала: ведь Надька именно из-за этого не хотела в общежитии жить. Из-за чужих людей, из-за шума, из-за тесноты. А я тогда и не задумалась — просто подвинулась и пустила.
Курсы прошли нормально, сертификат получила. Только в последний день, когда собирала сумку, вдруг накрыло — не обида даже, а какое-то холодное понимание. Пять лет моей жизни для неё ничего не значили. Вся моя помощь для неё ничего не значила.
С тех пор мы не общаемся.
Родители не понимают. Мама звонит, плачет, говорит, что сёстры должны держаться вместе, что нельзя из-за такой ерунды рвать отношения. Папа молчит в трубку, потом вздыхает: «Ну ты же старшая, ты умнее, прости и забудь».
Я им всё объяснила. И про пять лет, и про «постороннего», и про гостиницу. Они слушают и не слышат. Для них это мелочь, бытовая ссора, из-за которой глупо ссориться.
А для меня это не ссора. Это ответ на вопрос, который я себе никогда не задавала: а что бы сделала Надя на моём месте? Теперь я знаю.
Я не держу зла. Просто больше не хочу быть «посторонней» для человека, которому отдала пять лет своего дивана, своей однушки, своих вечеров. Я не считала, не записывала, не ждала благодарности. Но и плевок в лицо принимать не собираюсь.