ЧАСТЬ 3: ДВЕ НИТИ ОДНОЙ СУДЬБЫ 3/1: Хрупкие годы
Детство — это не только игры. Иногда это тихий кашель за стеной, за которым следует ночь в больнице. Это взгляд в окно в ожидании папы, и то щемящее чувство, когда ждёшь папу, а он всё не едет. И это внезапный, режущий душу крик во дворе, после которого мир перестаёт быть безопасным. Это история о том, как в самой хрупкости рождалась невидимая сила.
Девочки росли. Первая зима Оленьки прошла в тревожном шёпоте взрослых и горьком запахе лекарств. Она росла хрупкой, будто стеклянной. Летом, когда Томе исполнилось два годика, Марина с Олей снова оказались в больничной палате — на этот раз с бронхитом. Накануне вечером Тома, прижавшись к папе, сказала тихо, словно делясь великой тайной:
— Лялечка кашляет, потому что её доктор не лечит, да?
Ни одного покашливания в тот вечер не было. Ночью у Оленьки внезапно поднялась температура, пришлось вызвать скорую.
Это стало привычным маршрутом: дом — больница — дом. Перед самым днём рождения Оленьки их снова увезли — с воспалением лёгких. Берегли как могли, но через полгода врач, устало сняв очки, сказала то, от чего у Марины похолодело внутри:
— Увозите дочь отсюда, пока не поздно. Ей тут не климат. К морю, к солнцу.
Саша обнял Марину, и в его объятиях была вся безнадёжность и вся решимость разом.
— Дочь важней. Поедете к твоим родителям. Мариш, полгода всего… Надо подождать, пока квартиру обещанную дадут. Зато Ляля наша окрепнет на солнце. Я буду приезжать. Обещаю.
Трёхлетняя Тома, плохо понимая, куда и зачем, обвила папину шею и прошептала ему на ушко, как равному:
— Ты только не болей. Я же буду далеко, не смогу тебе помогать. А Лялечка ещё маленькая. Я должна быть с ней.
В родительском доме Марина не находила себе места. Каждый телефонный звонок заставлял её вздрагивать. Полгода разлуки с Сашей тянулись как смола. Они звонили, говорили, что всё хорошо, но в груди у Марины ночами ныла непонятная, тёмная тревога.
И девочки, и она ждали папу на Новый год. Тома помнила все его обещания, шепталась с ним по телефону, заливисто смеялась над их с папой шутками, которые были понятны только им двоим.
И тогда раздался тот самый звонок. Голос Веры звучал сдавленно:
— Марин, у Саши инфаркт. Он в больнице. Он не велел говорить…
Мир обрушился в гробовой, давящей тишине. Марина, с трудом переводя дыхание, замерла посреди комнаты, а потом заметалась, хватая вещи: то платье, то тёплые носки для Саши. Мысли проносились вихрем, сбивая дыхание:
«Тома… она большая, ничего, справится. Мама за ними присмотрит… Но как я их оставлю? Никогда не уезжала больше чем на пару часов, в магазин… А вдруг?.. Но Саша… Надо ехать. Надо быть с ним. Надо уговорить его…»
Она медленно опустилась в кресло, будто ноги вдруг стали ватными. Подняла глаза на мать — и тихие, горькие слёзы сами собой потекли по лицу, оставляя солёные дорожки на щеках.
— Мам…
Та мгновенно подошла, её твёрдая, тёплая ладонь легла на дочкину голову.
— Езжай, Мариш. За девочек не волнуйся — я вас пятерых вырастила, и с ними справлюсь. Скоро, вот через неделю, брат твой с женой на праздники приедут, помогут. Не томись тут. Езжай.
И в этом коротком, железном «Езжай» была вся сила матери — сила, которую Марина так отчаянно пыталась сейчас найти в себе.
Она уговаривала себя скороговоркой: «Билет перед Новым годом — не проблема, я успею, я должна…»
Но она ошиблась.
— Прямого рейса нет, — сухо отчеканила диспетчер. — Через Москву или Новосибирск полетите?
Марина никогда так не летала. Огромные, незнакомые аэропорты, пересадки… На миг сердце будто провалилось в пустоту. А если не найду? А если не успею? Паника, холодная и липкая, сдавила горло.
— Женщина, женщина! Билет брать будете? — голос в трубке звучал нетерпеливо.
И тут лёгкое, тёплое прикосновение коснулось её локтя. Рядом стояла женщина с добрыми, умными глазами.
— Что милая, не летала так далеко? Не бойся, вместе полетим. Я помогу.
Марина, ещё не веря своему спасению, кивнула и назвала диспетчеру нужный рейс. Она купила билет и осталась ждать ту самую женщину, которая так неожиданно и просто протянула ей руку помощи.
Спустя много лет эта женщина, Анфиса (или просто Фиса, как звали её родные), всё так же будет стоять рядом с Мариной в самые трудные моменты. Она станет не просто попутчицей, а тихой, мудрой наставницей, ангелом-хранителем на земле, посланным в тот самый час, когда казалось, что весь мир ополчился против тебя.
Она накинув халат, медленно открыла дверь, сердце стучало так сильно, словно вот вот выпрыгнет.
Она зашла в палату, бросилась к мужу:
— Саша, как ты? Все хорошо? Ничего не болит? Ты ел?
— Марина…
— А почему ты не лежишь? Тебе лежать надо.
— Марина, ты почему тут? Как девочки? Они с тобой? Где девочки?
И только тут она заплакала. — от страха, от усталости, от счастья, что он жив.
Сашу выписали только через две недели. Марина изводилась от тоски по девочкам, а Саша уже спорил с врачами, доказывая, что здоров и готов «хоть завтра в космос». Едва ступив на порог дома, он отправился к начальнику и, не слушая отговорок, выпросил отпуск за свой счёт ещё на две недели. Ближайшим же рейсом они полетели к дочерям — словно на крыльях.
Когда они зашли в дом, Оленька спала безмятежным, детским сном. А Тома… Тома всё ворочалась. То просыпалась с тихим всхлипом, то капризничала во сне, то просто плакала, не открывая глаз, будто чувствуя их отсутствие даже в забытьи.
Целый месяц Саша был с семьёй — месяц нормальной жизни, наполненной смехом, прогулками и вечерними сказками. Но отпуск заканчивался. И снова чемоданы. И снова тихие, предотъездные слёзы.
Дети будто всё понимали. Сначала захныкала Ляля, потом и Тома, сжав губы, чтобы не расплакаться громче.
— Доченька, ты же старшая, — присел перед ней Саша. — Вот ты плачешь — и Ляля плачет. Нельзя же.
— Я не буду, Па… — Тома шмыгнула носом. — А ты когда приедешь?
— Летом, вишенка. Летом приеду, когда у тебя будет день рождения.
— Когда мне будет вот столько? — она серьёзно показала четыре пальчика.
— Ах ты, умничка моя! — Саша рассмеялся, и в смехе этом была и грусть, и гордость. — Привезу тебе вооот такую куклу!
И он сдержал слово. Два раза в год, как по часам: обязательно на Новый год — и оставался до дня рождения Оли, и летом — на праздник к Томе. Эти встречи стали для них маяками в году, ради которых стоило терпеть разлуку.
так прошло ещё два года
На шестилетие Томы он привёз два ярких, немыслимых для их посёлка велосипеда. Двор на месяц превратился в рай — все дети кружили вокруг сестёр, а те сияли от счастья.
Осенью Тома, гордая и важная, пошла в подготовительный класс с огромными бантами. Возвращаясь домой в тот роковой день, она увидела толпу у своего дома. Никто не кричал. Все стояли молча. И это молчание ударило её по сердцу ледяным ужасом.
Она помчалась, не чувствуя ног. В доме бабушка, не переставая, крестилась и плакала у икон.
— Бабуля! Где мама? Лялю увезли?! Ляле больно?! — её собственный крик разорвал тишину, отдался в висках болью, и пол поплыл у неё под ногами.
Очнулась она от тихого плача. Над ней склонились мама и бабушка.
— Всё хорошо с Лялей… Но она в больнице.
Тома подняла на них глаза. Бабушка отшатнулась.
— Господи, Марин, глянь в её глаза…
Глаза Томы и вправду стали чёрными, пустыми и бездонными, будто в них ушла вся боль, которую она не могла вынести.
А в это время Оленька лежала в больничной палате. Мир для неё остановился в момент, когда за любимой собачкой она выбежала на дорогу
Оленька играла во дворе под присмотром бабушки, которая в это время хлопотала на кухне, готовя ужин на всю семью. Пришла соседка, попросила таз, чтобы сварить кизиловое варенье. Бабушка Варя, торопясь к плите, отдала таз, но не вышла проводить — у самой всё кипело и требовало внимания.
Соседка ушла, не прикрыв плотно калитку. Вот собачка — шустрая Белка и метнулась следом. Маленькая Оленька, видя это, побежала вернуть её, крича: «Белочка, иди сюда!» Но та, заигравшись, рванула через дорогу…
Бабушка услышала только резкий, сухой скрип колёс по гравию — звук, от которого по спине пробежал ледяной холод. Она подскочила к окну.
Сердце остановилось, замерло в груди.
По дороге удалялся мотоцикл. А на серой, пыльной обочине лежали два маленьких тела — белый комочек и девочка в синем платьице, её тёмные, как смоль, волосы раскинулись по пыли. Уже бежали соседи, кто-то кричал в след удаляющему мотоциклу, кто-то бежал к домой чтоб позвонить в скорую…
Бабушку вместе с девочкой скорая увезла в больницу, мигая синей вспышкой. Врачи сразу позвонили Марине на работу. Та примчалась, не помня себя.
У Оленьки были сильные ссадины на плече и ручке. На ножку пришлось наложить несколько аккуратных швов. Но самое страшное — сотрясение мозга. Сейчас она спала под капельницей, бледная, с синевой под глазами, вся такая маленькая и хрупкая на больничной койке.
— Ангел держал её на руках, укачивая. Ты понимаешь, что в самый тяжелый момент ты могла пострадать, а ты очень нужна своим родителям. Если бы Белка не приняла решения спасти тебя, ты бы погибла.
— А что будет с Белкой? Я не хочу, чтоб ей было больно.
— Ей не больно. Её время вышло, ей пора было уходить. Чуть попозже, но она решила спасти тебя.
— Ангел мой, почему я не приношу пользы родителям?
— Ты принесла большую пользу. С твоим приходом изменился твой дед — ему дали возможность помочь своему роду. Благодаря тебе твоя сестра справится со своей миссией, потому что ты всегда будешь рядом и сможешь помочь ей. Вот сейчас ты проснешься, а когда окрепнешь, ты будешь видеть то, что скрыто от людских глаз. Но вспомнишь ты о нашем разговоре позже, когда тебе разрешат.
Марина попросила маму:
— Мам, ты поезжай домой, я тут буду. Скоро Тома придет со школы, а дома никого.
Саша прилетел через 2 дня. Казалось, он по кирпичикам разберет всю больницу, если его не впустят к дочери.
Почти целый месяц Марина и Саша по очереди дежурили у постели Оленьки. Та была такой маленькой, такой хрупкой — с сильным сотрясением и ножкой в бинтах, на которую пока нельзя было опереться.
Но девочка восстанавливалась быстро, во многом потому, что родители изо всех сил старались, чтобы сёстры не скучали и поддерживали друг друга. А лучшей мотивацией стал вопрос: «Девочки, а кем вы хотите быть на Новый год — Снегурочками или снежинками?» Им сразу нашлось о чём помечтать! Они вместе вырезали снежинки, готовили костюмы для утренника… И очень старались.
Тома после школы бежала не играть, а гулять с Лялечкой — осторожно, не спеша, без беготни и прыжков. «Почему? Нельзя, — по-взрослому объясняла она друзьям. — Лялечке пока бегать нельзя, а я должна ей помогать».
И вот на Новый год Оленька стала снежинкой — самой лучистой и нежной. И Тома тоже была снежинкой, только чуть побольше. Единственное, что омрачало радость, — Оленька теперь панически боялась машин и собак.
Эпилог
Так, через болезни, разлуку и первую встречу со смертью, крепла невидимая нить между сёстрами. Одна научилась чувствовать боль другой на расстоянии. Другая получила от Ангела таинственное обещание — обещание видеть незримое. Их детство, хрупкое и тревожное, медленно, но верно готовило их к чему-то гораздо большему, чем просто взросление. А пока — они были просто двумя девочками, верящими в новогоднее чудо.
С любовью и теплом из «Бабушкиного сундука»,
Ваша Катерина. 🧺✨
⚠️ Весь текст является интеллектуальной собственностью автора. Копирование и перепечатка запрещены.
Теги: #ДвеДушиОдногоСвета #ЗемныеКорни #ДвеНитиОднойСудьбы #ХрупкиеГоды #Сестры #ДетствоСБолью #АнгелыИЛюди #БабушкинСундук #Катерина