Подарок для Веры. Православный рассказ для тех, кто с верой...
Вера Александровна заканчивала раскладывать товар на витрине своего небольшого магазинчика детской одежды в одном из спальных районов. За окном кружился ранний снежок, мигали гирлянды. Внутри было тепло, пахло хвоей от маленькой живой елки в углу и свежей выпечкой, которую она принесла для сотрудников. Кассирша Лида, молодая девушка с ярким маникюром, вздыхала, разглядывая через стекло новенький внедорожник.
— Мечта, а не машина. Вера Александровна, а у вас в детстве была какая-нибудь мечта, ну, простая, детская?
Вера оторвалась от ценников, её взгляд ушел куда-то внутрь, за стены, за годы.
— Была, — тихо сказала она. — Туфельки. Красные, на ремешке. Или белые. Не важно. Главное — туфельки.
Она села на стул у кассы, и в её глазах, обычно таких спокойных и деловитых, Лида увидела такую глубокую, старую боль, что смутилась.
— Простите, я, наверное, неосторожно...
— Ничего, — Вера улыбнулась, но улыбка была печальной. — Хочешь историю? Настоящую. Про туфельки, про дождь и про то, как Бог носит на руках, даже когда кажется, что Он забыл.
Часть 1. Босоногое детство. Посёлок Глебовский, 1970 год.
Посёлок Глебовский тогда был не дачной локацией, а точкой выживания. Узкая асфальтированная улица с несколькими двухэтажками для начальства, а вокруг — частный сектор: покосившиеся избы, сараи, огороды, упирающиеся в хмурый подмосковный лес. Дом Веры был на отшибе, последним по дороге в поле. Старая, почерневшая от времени пятистенка, доставшаяся её матери, Анне Васильевне, от свекрови. Отец, тракторист Алексей, умер, когда Вере было четыре года. Не в аварии — сгорел от водки и тоски за три года, оставив жену с двумя дочками: Верой и младшей, Танькой. Анна Васильевна, худая, суровая женщина с руками, изъеденными щёлоком и землёй, тянула всё одна: корова, огород, работа на ферме. Денег не хватало катастрофически.
Весна, лето и ранняя осень для Веры означали одно: босоногость. Первую пару босоножек, стоптанных, на вырост, купили только к школе, и то в долг. С мая по сентябрь её ноги знали лишь землю: холодную утреннюю росу на траве, раскалённый песок просёлочной дороги, колючую жниву на колхозном поле, куда она бегала за матерью, острые камушки у магазина. Платье у неё было одно, ситцевое, в мелкий цветочек, перешитое из старой материной кофты. Мыли его по субботам, и до вечера, пока оно сохло, Вера сидела на печи, закутавшись в бабушкину шаль.
Её мир был миром запахов и прикосновений: запах кислого молока в подойнике, тёплой пыли в сенях, бензина от чужих «Москвичей»; ощущение гладких, отполированных ногами половиц в доме, колючей соломы в матрасе, бархатистой пыли на тропинке к речке Истре.
Но был в этом мире и магнит, который тянул её, как компас. На другом конце леса, в селе Рождествено, стояла церковь. Небольшая, каменная, с полустёртыми фресками. Дорога занимала около семи километров туда и обратно, через смешанный лес, мимо болотистого оврага.
Вера начала ходить туда тайком лет в девять. Услышала от соседской старушки Агриппины про «домик Божий» и потянулась. Первый раз шла, боясь каждого шороха. Но когда она, грязная, босая, зашла в полумрак храма, её обнял прохладный воздух, пахнущий ладаном и воском, и замерцали в вышине огоньки лампад. Она не понимала слов службы, но чувствовала сердцем: здесь тихо. Здесь не болит живот от пустоты, здесь не страшно, что мама опять будет плакать ночью. Здесь просто хорошо.
С тех пор она стала ходить каждое воскресенье. Вставала на рассвете, осторожно, чтобы не разбудить спящих, набирала в жестяную фляжку воды из колодца, заворачивала в тряпицу краюху чёрного хлеба и уходила. Лес её не пугал. Она знала каждую кочку, каждую сосну-маяк. Птицы, бурундуки, даже лиса, мелькнувшая раз вдали — были её спутниками. Перед тем, как зайти в Храм, Верочка часто собирала букет полевых цветов и дарила старой бабушке-цыганке, которая собирала подаяние. У Веры не было для бабушки даже пары копеек, но полевые цветы радовали старую цыганку даже больше, чем рубли, которые иногда кидали ей дачники, приезжавшие в храм на "Москвичах" и даже "Волгах". Она шла и шептала своими, детскими молитвами: «Господи, пусть мама не болеет. Пусть у Тани молочко не скиснет. Пусть... пусть у меня будут туфельки».
Часть 2. Гроза.
Лето 1988 года выдалось дождливым. В одно из воскресений, когда Вере было уже восемнадцать, небо с утра было свинцовым. Анна Васильевна, заслышав гром, запретила идти. Но Вера упрямилась по-тихому. В храме должна была быть праздничная служба, ей обещали дать просфору. Она выскользнула из дома.
До храма дошла благополучно, отстояла службу, получила заветную просфору, бережно завернула её в платочек и двинулась в обратный путь. И тут небеса разверзлись. Не дождь, а сплошная водяная стена обрушилась на землю. Мгновенно дорога превратилась в месиво глины и воды. Молнии били так близко, что воздух пах озоном и страхом. Ветра не было, дождь падал отвесно, тяжёлый, хлёсткий.
Первые минуты Вера пыталась бежать, спотыкаясь о корни и камни. Платье прилипло к телу, волосы лепились к щекам. Просфору она засунула за пазуху, стараясь прикрыть руками. Но бежать быстро босиком по размокшей земле было невозможно. Она сбавила шаг. Холод пронизывал до костей. Вода в лужах, которых становилось всё больше, была ледяной, с примесью ещё не ушедшего ночного холода.
Страх сменился странным, отрешённым спокойствием. Она шла, медленно, осторожно выбирая места, где помягче. Мысли уплывали. Осталось только тело, преодолевающее пространство: холодная грязь, обжигающе-холодная вода, острый сучок, больно впившийся в подошву. Она не плакала. Она шла, как шла всё детство — через невозможное. И вдруг, посередине леса, в кромешной тьме, разорванной только вспышками молний, её охватило чувство, которое она потом, много лет спустя, назовёт Благодатью. Ей показалось, что она не одна. Что кто-то идёт рядом, невидимо, принимая на себя порывы ветра, которого нет, ограждая от самых страшных ударов молнии. Она не видела света, не слышала голосов. Но знала — с ней.
Домой она прибрела поздно, синяя от холода, дрожащая. Мать, обезумевшая от гнева и страха, отхлестала её мокрым полотенцем, потом отпаивала горячим молоком с мёдом и растирала спиртом. Вера молчала. Просфора в платочке была чуть влажной, но целой. Она съела её перед сном, крошечными кусочками. И спала безмятежно, без единого сновидения. Наутро проснулась без насморка, без температуры. Только подошвы ног были исцарапаны и горели. Анна Васильевна, глядя на неё, покачала головой: «Крепкая ты у меня, дочка. Бедова́я».
Часть 3. Школа. Посмешище.
Школа в Глебовском была старой, панельной, с вечно холодными классами. Сентябрь. Вера пришла в тех самых босоножках, которые уже жали, и в новом, купленном по случаю платье — грубом, из синтетической ткани, линялого голубого цвета. Оно сразу выделило её среди городских девочек, чьи родители работали в Москве и привозили оттуда модные юбки и кофты. А потом пришли холода. И Вера появилась в школе в валенках. Старых, маминых, перешитых, огромных. И в стёганой безрукавке, перешитой из бабушкиного пальто.
Смех был не злым, а жестоким, по-детски беспощадным. Её дразнили «Бурёнкой», «Говёнкой», тыкали пальцами в валенки. На уроке физкультуры, когда все переодевались в спортивную форму, она пряталась в углу, чтобы не показывать свои поношенные, с заплатками, трусы и лифчик. Денег на булочку в столовой у неё никогда не было, она сидела с пустой тарелкой, пока другие жевали. Учителя, в основном, делали вид, что не замечают. Жалости не было — была советская установка на «уравниловку» и негласное презрение к бедности как к признаку лени.
Самым страшным были не насмешки, а холод. В школе плохо топили. Сидя на последней парте у окна, от которого веяло ледяным дыханием, она чувствовала, как холод поднимается от пола по её тонким колготкам (одна пара на всю зиму, бережно штопанная), сковывает ноги, подбирается к животу. Она сидела, поджав под себя босые ноги в валенках, и старалась писать, чтобы согреть руки. Мысли путались, хотелось только одного — тепла.
И тогда она придумала свой подвиг. Если в храме было хорошо, то и здесь, в этом аду, можно найти тихую пристань. На большой перемене, когда все неслись в столовую или в коридор, она пробиралась в самый дальний, неиспользуемый кабинет домоводства на третьем этаже. Там было так же холодно, но тихо и пусто. Она садилась на подоконник, прижималась лбом к холодному стеклу и смотрела в серое небо. И молилась. Без слов, просто держала в уме образ храма, тепло лампад, запах ладана. И внутри, вопреки всему, разливается тот самый покой. Это было её тайное знание, её оружие. Она выживала не благодаря, а вопреки. Вопреки всему.
Часть 4. Институт, любовь, 90-е.
Она вырвалась. Чудом, упорством, бессонными ночами над книгами при коптилке, потому что после школы из-за безденежья работала дояркой и убирала телятники. Потом поступила на заочное отделение педагогического института в Москве. Подрабатывала уборщицей в том же институте, ночуя в подсобке. Здесь, в общежитии, она встретила Николая. Такой же заочник, из глухой рязанской деревни, тихий, крепкий, с добрыми глазами. Он не подарил ей красных туфелек. Он подарил ей свою заботливую, молчаливую любовь. Они поженились скромно, расписались в сельсовете и отметили свадьбу чаем с хлебом и третью батона удивительной колбасы-салями "Красный Мясник", которую на рынке, отстояв длинную очередь купил счастливый Николай .
И тут настал 98-й год. Институт они кое-как закончили, Вера устроилась в школу. Но денег не было - зарплата в школе была мизерной. Николай устроился грузчиком на рынок, Вера после уроков в школе торговала там же детскими носочками и колготками, сбиваясь с ног, опасаясь рэкета и милиции. Жили в ужасной коммуналке на окраине Москвы, с маленьким сыном Мишей на руках. Голодные, холодные времена вернулись, но теперь уже со взрослой, жгучей ответственностью. Вера стояла за прилавком в тоненькой куртке осенью 1998-го, когда по телевизору в соседнем ларьке рассказывали про последствия августовского кризиса, и думала только об одном: хватит ли денег на молоко для ребёнка? Вера выпрашивала в долг у соседей гречку, когда Николай сломал руку и неделю не мог работать.
Вера не роптала. Она выстаивала очереди за дешёвым подсолнечным маслом, варила суп на куриных ножках, штопала Мишины ползунки. Единственное угощение, которая Вера могла купить Мише на день рождения - десяток самых дешёвых любимых Мишиных карамелек "Клубника со сливками". Николай перебивался лапшой быстрого приготовления. Вера часто по несколько дней ходила голодная и с завистью смотрела как дети в школьной столовой поглощают заморские "Баунти" и "Сникерсы". Всё, что могла себе выкроить Вера из учительской зарплаты - пару тарелок холодной манной каши с застывшим крошечным "озерцом" масла сверху на тарелке в школьной столовой. И каждое воскресенье, если была хоть малейшая возможность, они с Николай шли в церковь. Не в ту, дальнюю, лесную, а в ближайшую, закопчённую, переполненную такими же потерянными людьми. Она стояла и чувствовала то же самое, что и в детстве: здесь тихо. Здесь можно отдышаться. Здесь есть Тот, Кто прошёл через всё. Её вера была не эмоциональной, не восторженной. Она была прочной, как скала, выкованной в бою. Она знала: падать нельзя. За ней — сын, муж. И за нею — Тот, Кто вёз её на Своих руках через ту самую грозу.
Часть 5. Нулевые и дальше. Своя крепость.
Выкарабкались. Медленно, тяжело. Николай, всегда руками, освоил ремонт, потом стал бригадиром. Вера, увидев, как трудно найти хорошую, не синтетическую детскую одежду, начала шить сама. Сначала на заказ, потом на продажу. Открыла ИП, потом небольшой магазинчик. Родилась дочь, Сонечка. Жизнь наладилась. Появились и туфельки — много, разных. Но она до сих пор, покупая обувь, сначала проверяла подошву: крепкая ли? Тёплая ли?
Она построила дом. Не в Москве, а на своей, истринской земле. Не в Глебовском, а в соседнем, более благоустроенном посёлке. Прочный, тёплый, с большой печью-камином. Когда топили печь, она любила сидеть рядом, смотреть на огонь и чувствовать тепло, которое шло от пола, от стен, от всего дома. Это было её главное земное чудо — тепло.
Она вырастила детей. Миша стал инженером, Соня — врачом. И оба, без напыщенных слов, с детства знали, что такое пост, что такое Пасха, что такое просто помолиться вместе перед дорогой.
А ещё она каждый год, в любое время года, приезжала в то самое село Рождествено. Храм отреставрировали, дорогу заасфальтировали. Она шла по ней уже в удобных кроссовках или сапогах. Заходила в церковь, ставила свечу, долго стояла в том самом месте, где когда-то, грязная и босая, впервые почувствовала покой. А потом шла обратно. И иногда, особенно в дождь, она специально сходила с асфальта на старую лесную тропинку. Снимала обувь и носки. И стояла босыми ногами на холодной, мокрой земле. Чтобы помнить. Чтобы чувствовать ту самую, детскую, острую связь с миром и с Тем, Кто этот мир держит. Это была её благодарность. Её личная литургия.
Эпилог.
Лида слушала, не перебивая, с глазами, полными слёз.
— Господи, Вера Александровна... А я жалуюсь, что у меня айфон прошлой модели...
Вера встала, потрепала её по плечу.
— Не корите себя. У каждого свой крест и своя мера горя. Моя история — не про то, что надо страдать. Она про то, что в любом страдании, если не озлобиться, можно найти... нет, не силу даже. Можно найти Его. И тогда всё остальное — туфельки, машины, неудачи — становится... фоном. Важным, но не главным.
Она подошла к витрине, взяла коробку с парой красивых, тёплых зимних ботиночек для девочки.
— Знаешь, что я сделаю завтра? Отвезу несколько таких коробок в тот самый храм в Рождествено. Там теперь настоятель молодой, активный. У них список нуждающихся семей из окрестных деревень. Там всё ещё есть девочки, у которых нет тёплой обуви.
Она посмотрела в окно, где кружился снег — уже не страшный, а праздничный.
— Вот и получается круг. Из моих босых ног — в эти ботиночки для чужой девочки. Это и есть чудо. Не одно, громкое. Много-много маленьких, которые, как стёклышки в калейдоскопе, складываются в картину жизни. Иногда очень грустную. Но если вглядеться — в ней всегда есть свет. Рождественский.
Она выключила свет в зале, оставив гореть только гирлянду на ёлке. Тёплый, разноцветный свет отражался в витрине, за которой лежал тёмный, холодный, но уже ждущий праздника город. И в этом отражении Вера Александровна на миг снова увидела себя — маленькую, босоногую, в ситцевом платьице, бегущую по лесной тропе навстречу далёкому, но такому верному свету.
Подписывайтесь на канал и ставьте лайки. Первые 10 подписчиков, получат мою книгу православных рассказов бесплатно!