Глава 3: Монета Кассандры
Тишина в лаборатории после первого ответа «Сократа» была особого рода. Она не была пустотой. Она была насыщена гулом систем, биением сердец и гулким эхом того единственного предложения, что висело на экране. Это была тишина после взрыва, когда мир уже изменился, но еще не успел это осознать.
Неделю они потратили на калибровку, проверку, повторение простых вычислений. «Хаос» работал с ошеломляющей точностью, решая за минуты задачи, на которые у суперкомпьютеров ушли бы тысячелетия. Но оба знали, что это лишь разминка. Истинная цель была в диалоге.
Именно этот диалог и стал точкой раскола.
— Следующий вопрос должен быть фундаментальным, — Алексей ходил по лаборатории, его глаза горели тем самым фанатичным блеском, который Кирилл помнил со студенческих лет. — «В чем смысл существования разумной жизни во Вселенной?» или «Существует ли единая теория поля, объединяющая все взаимодействия?». Мы стоим на пороге нового гнозиса, Кирилл! Мы можем получить ответы, к которым человечество шло всю свою историю!
Кирилл сидел на своем стуле, обхватив колени. Он не смотрел на Алексея. Его взгляд был прикован к холодному корпусу «Хаоса». Для Алексея это был философский камень, библиотека Александрии и оракул в одном флаконе. Для Кирилла же эта машина, этот титанический труд, выдернувший его из трясины, был еще и… возможностью. Последней и нечестной.
— Нет, — тихо, но четко сказал Кирилл.
Алексей замер.
— Что «нет»?
— Нет, мы не будем спрашивать про смысл жизни или теорию всего. Спросим о другом.
— О чем может быть важнее? — Алексей развел руками.
Кирилл поднял на него глаза. В них была мука, стыд и непоколебимая решимость.
— Спросим: «Как Кириллу Ветрову добиться взаимной любви Марины?»
Алексей смотрел на него, как будто не понимая языка. Потом его лицо исказилось от смеси неверия и брезгливости.
— Ты… Ты шутишь? После всего, что мы прошли? После того, как мы создали это… — он махнул рукой в сторону криостата, — ты хочешь использовать величайший инструмент познания, как гадалку на картах Таро? Для… для этого?
— Для меня это не «это»! — резко встал Кирилл, и стул с грохотом упал назад. — Для меня это семь лет жизни! Это боль, которая грызет изнутри! Это вопрос, от которого зависит, буду ли я вообще человеком или так и останусь призраком! Ты говоришь про какую-то абстрактную «разумную жизнь»! А я про конкретную жизнь, которая сломана!
— И ты хочешь сломать еще и этику? — голос Алексея стал холодным и острым, как скальпель. — Мы не имеем права задавать вопросы о частной жизни людей без их согласия. Это вмешательство. Это насилие. «Сократ» оперирует вероятностями, данными, он может выстроить модель, предложить сценарий… Ты хочешь получить инструкцию по манипуляции? Это чудовищно!
— А спрашивать у машины «смысл существования» — это не насилие над природой? — парировал Кирилл, подступая ближе. — Не игра в бога? Ты не боишься, что ответ тебя сожрет? Что он окажется таким, после которого просто не захочется жить? Мой вопрос… мой вопрос о спасении одной жизни. О моей.
— Это не спасение! Это подглядывание в замочную скважину вселенной, чтобы украсть ключ к чужому сердцу!
Спор длился часами. Он перекидывался с этики на физику, с физики на дружбу, с дружбы на старые обиды. Алексей кричал о долге ученого, о космическом масштабе открытия. Кирилл, стиснув зубы, твердил о долге перед самим собой, о масштабе личной катастрофы.
— Ты не понимаешь, Леша, — наступила очередная гнетущая пауза, и Кирилл говорил уже без злости, с бесконечной усталостью. — Ты всегда летал в облаках. У тебя были формулы, теории, признание. А у меня была только она. И когда она исчезла, подо мной не осталось ничего. Эта машина… она дала мне почву под ногами. Дай мне использовать ее, чтобы… чтобы достроить хоть какие-то стены.
Алексей отвернулся, глядя на мерцающий экран «Сократа».
— А если «Сократ» даст тебе ответ, который ты не захочешь услышать? «Забудь ее, это невозможно». Или того хуже: «Она счастлива без тебя, и твое присутствие — яд». Что тогда? Ты сломаешься окончательно? Или захочешь «скорректировать» реальность дальше? Где предел?
— Не знаю, — честно сказал Кирилл. — Но я должен спросить.
Они зашли в тупик. Два друга, создавшие новый мир, стояли по разные стороны баррикады, сложенной из своих самых глубоких, самых болезненных мотиваций. Доводы истощились. Оставалась только воля.
И тогда Алексей, не глядя на Кирилла, полез в карман своих поношенных джинсов. Он вытащил старую, потертую пятирублевую монету, времен их студенчества. Они когда-то решали ей, кому идти в ночной магазин за чаем.
— Жребий, — хрипло сказал Алексей. — Орел — твой вопрос. Решка — мой. Один вопрос. Прямо сейчас. И с результатом соглашаемся оба.
Кирилл, удивленный, кивнул. Это был архаичный, не научный, но единственно справедливый в данной ситуации метод.
— Кидай.
Алексей подбросил монету. Она, вращаясь, сверкнула в синем свете индикаторов, описала дугу и упала на стол с тихим звоном. Оба наклонились.
Решка.
Алексей выдохнул. Кирилл сжал кулаки, но лица не изменил. Правила есть правила.
— Ладно, — прошептал он. — Задавай свой вопрос.
Алексей медленно подошел к клавиатуре. Его пальцы замерли над клавишами. Глаза метнулись от экрана к монете, от монеты к скорбному лицу Кирилла. Величие человечества или спасение друга? Абстракция или плоть? Он вдруг с ужасной ясностью осознал, что вопрос о смысле существования, заданный в этот момент, будет отравлен эгоизмом и предательством их союза. Он не сможет принять чистый ответ, зная, что заплатил за него чужой болью.
Его руки опустились. Он отошел от консоли.
— Нет. Не буду.
— Что? — не понял Кирилл.
— Не буду задавать вопрос, — Алексей повернулся к нему. В его взгляде была решимость, рожденная не триумфом, а смирением. — Если я спрошу сейчас, наша «Хаос»-лаборатория кончится. Мы станем просто людьми, которые когда-то что-то изобрели. Я не хочу этого.
— Но жребий…
— К черту жребий! — Алексей резко махнул рукой. — Мы не ставим на кон нашу дружбу и не решаем судьбу открытия орлянкой. Есть другой путь.
— Какой?
— Мы зададим вопрос. Но не твой и не мой. Мы зададим… ее вопрос. Вопрос, который снимет противоречие. Или покажет нам путь.
Кирилл молчал, ошеломленный.
— И что это за вопрос?
Алексей снова подошел к клавиатуре. Он думал несколько секунд, а затем начал печатать, снова обращаясь не к вычислительному модулю, а к тому, что пряталось в квантовой пене за ним.
> Каков оптимальный путь для системы "два создателя", чтобы их творение принесло больше света, чем вреда, сохранив при этом их союз?
Они затаили дыхание. Машина, как и в прошлый раз, размышляла невыносимо долго. Наконец, на экране появился ответ, лаконичный и пугающий своей точностью:
< Свет и вред — субъективны. Союз сохранит не общая цель, а принятая боль. Задайте следующий вопрос системе "Кирилл" о системе "Марина", но с одним условием: вопрос должен быть задан от ее лица. Смоделируйте ее вопрос к вам. Это будет первым шагом к выходу за пределы наблюдателя.
Кирилл прочел текст и отшатнулся, будто от удара током. Машина не дала ни инструкции по завоеванию, ни отповеди. Она предложила немыслимое — инверсию. Увидеть ситуацию не из своей перспективы одержимого наблюдателя, а из ее. Это было страшнее любого «да» или «нет».
Алексей обернулся, глядя на побелевшего друга.
— Ну что, конструктор? Готов паять новые схемы? Не в железе. В себе.
Лаборатория снова погрузилась в тишину, но теперь она была иной. Тишиной перед долгой, мучительной и необходимой работой. Работой над вопросом, который страшнее любого ответа.