Глава 9. Общее сердце
Дорога к их «проекту» оказалась длиннее и извилистее, чем они могли представить. ЭКО — не магическая палочка, а тяжёлый, выматывающий марафон, особенно для женщины в возрасте Елизаветы. Анализы, гормональная стимуляция, болезненные пункции, томительное ожидание результатов генетического тестирования эмбрионов. Каждый этап был связан со стрессом, а стресс был их главным врагом.
Елизавета старалась не показывать Максиму, как ей тяжело. Она скрывала приступы тошноты от препаратов, головные боли, мучительное чувство, что её тело превратилось в лабораторию, в поле боя. Он же, в свою очередь, скрывал от неё ночные эпизоды тахикардии, которые фиксировал его ИКД и о которых он молча докладывал Семёнову. Они оберегали друг друга, и в этой взаимной бережности была и сила, и новая, тонкая стена.
Первый перенос генетически здорового эмбриона закончился ничем. Вторая попытка дала слабую, дрожащую надежду — положительный тест, — которая через неделю рассыпалась в прах от слов врача: «Здоровой беременности нет. Имплантация не произошла». Елизавета плакала тогда тихо, в ванной, включив воду, чтобы он не слышал. Он стоял за дверью, прижав ладонь к дереву, чувствуя своё полное бессилие и яростную, бессмысленную злость на своё тело, на её боль, на несправедливый мир.
После второй неудачи Кирилл Александрович предложил сделать паузу. Дать организму Елизаветы отдохнуть, а им самим — перевести дух, подумать, не стоит ли рассмотреть другие варианты: донорскую яйцеклетку, суррогатное материнство.
Именно тогда, в эту зыбкую паузу отчаяния, случилось непредвиденное.
Однажды ночью Елизавета проснулась от странного звука — не громкого, а скорее вибрационного, идущего от Максима. Он лежал на спине, его лицо в лунном свете было спокойным, но от его груди исходил тихий, настойчивый писк. Это сработал ИКД. Не разряд — предупреждающий сигнал о зафиксированной и прерванной желудочковой тахикардии. Прибор справился сам, не дав ей перерасти во что-то опасное.
Она застыла, сердце её ушло в пятки. Он открыл глаза, встретился с её взглядом, понял всё без слов.
— Всё в порядке, — прошептал он хрипло. — Просто маленький сбой. Как глюк в программе.
— Это из-за стресса, — сказала она не своим голосом. — Из-за всего этого. Из-за меня.
— Нет, — он резко сел, взял её за руки. — Не из-за тебя. Из-за ситуации. И это часть игры. Ты же знаешь. Он сработал как надо. Всё хорошо.
Но в её глазах читался уже не просто испуг — читалось решение. Тот самый внутренний перелом, к которому она шла все эти месяцы.
— Хватит, Максим.
— Что хватит?
— Всё. Эта гонка. Эти уколы, эти надежды, это ожидание. Я не могу больше. Не могу смотреть, как ты… как ты снова оказываешься на краю из-за моей мечты.
— Это наша мечта! — воскликнул он, и в его голосе впервые зазвучало отчаяние. — И я готов идти до конца!
— А я — нет! — она вырвала руки. — Я не готова рисковать тобой. Не готова платить такую цену. Я думала, что готова, но… этот звук… — её голос сорвался. — Я чуть не потеряла тебя однажды. Я не переживу этого снова. Тем более по своей вине.
Он молчал, смотря на неё, и видел в её глазах не каприз, а глубинную, материнскую, животную тревогу. Тревогу за него. Она выбирала его. Не гипотетического ребёнка, а его, живого, здесь и сейчас.
— И что? Мы сдаёмся?
— Мы не сдаёмся. Мы пересматриваем цели. — Она обняла себя, будто замерзла. — Я стала одержима этой идеей. Я хотела доказать… не знаю, что. Что мы можем быть как все. Что болезнь не отняла у нас всё. Но она не отняла у нас главного — нас самих. А я своими руками начала разрушать это. Из лучших побуждений.
Он подошёл, обнял её. Она прижалась к нему, и её тело сотрясали беззвучные рыдания.
— Что же нам теперь делать? — спросил он, целуя её в макушку.
— Жить, — выдохнула она. — Просто жить. Вдвоём. Полноценно. Не как люди, которые готовятся к чему-то, а как люди, которые уже это «что-то» имеют. Друг друга. И это — не мало, Максим. Это — всё.
Он держал её, и его собственное сердце, только что вышедшее из-под контроля, теперь билось ровно и покорно. В её словах была горькая правда. Они зациклились на цели, забыв о пути. Забыв о том, ради чего вообще всё затевалось — ради их общего счастья.
На следующее утро они позвонили Кириллу Александровичу и отменили все дальнейшие процедуры. Врач, выслушав их, не стал уговаривать.
— Вы принимаете взвешенное решение. Иногда это — самое мудрое, что можно сделать. Дороги к родительству бывают разными. Дайте себе время.
И они дали. Не просто паузу, а полную остановку. Они продали обе квартиры и купили одну, общую, с большими окнами и камином, не в центре, ближе к лесу. Максим перешёл на полностью удалённую работу. Елизавета сократила количество дежурств. Они начали жить медленно, осознанно, выдыхая тот стресс, который копили годами.
Они много путешествовали, но не за тридевять земель, а по тихим местам — на озёра, в горы, в старинные города. Они завели собаку — большого, неуклюжего лабрадора по кличке Ритм (Максим настаивал на этой иронии). Они оба любили эту новую, спокойную жизнь. Но иногда, глядя на играющих во дворе детей, Елизавета ловила на его лице тень той же тихой грусти, что была в её сердце.
Прошло ещё полтора года. Однажды осенним вечером, когда они с Ритмом возвращались с долгой прогулки по лесу, телефон Елизаветы разрывался от звонков. Это была Ирина Петровна, голос её был сдавленным от волнения.
— Лиза, ты дома? Срочно включай новости. Местные.
Сердце Елизаветы ёкнуло. Она включила телевизор. На экране показывали репортаж о пожаре в детском доме в соседнем районе. Огонь удалось быстро потушить, жертв не было, но здание сильно пострадало. И в конце репортажа, среди мелькающих лиц растерянных детей и воспитателей, она увидела знакомое здание. Тот самый дом ребёнка, куда её больница много лет шефствовала, куда она сама несколько раз возила подарки и читала лекции о первой помощи.
— Они теперь на улице, — проговорила Ирина Петровна в трубку. — Временно разместили в спортзале соседней школы. Но это ненадолго. Им нужна помощь.
Елизавета молча смотрела на экран. Потом перевела взгляд на Максима, который стоял рядом, тоже глядя на телевизор. Он обернулся, их взгляды встретились. И в его глазах она прочла не вопрос, а то же самое молчаливое понимание, которое родилось у неё внутри.
— Мы можем помочь, — тихо сказала она.
— Чем? Деньгами? Вещами? — спросил он.
— Больше.
Она не стала ничего объяснять. Просто на следующее утро они поехали в ту самую школу. В спортзале царил организованный хаос. Дети разных возрастов — от малышей до подростков — сидели на матах, играли, скучали. В воздухе витал запах еды из полевой кухни и запах детского страха, который нельзя было смыть.
Администратор, уставшая женщина с тёмными кругами под глазами, узнала Елизавету.
— Доктор Воронина! Спасибо, что приехали. Медиков нам как раз не хватает, посмотреть бы ребят…
— Я не об этом, — перебила её Елизавета. Она окинула взглядом зал. Её взгляд остановился на мальчике лет пяти, который сидел в стороне от всех, обхватив колени, и просто смотрел в одну точку. У него были тёмные, слишком взрослые для его возраста глаза. — Мы хотим… мы можем взять ребёнка. На время. Пока не восстановят здание. Или… — она сделала глубокий вдох, глядя на Максима. Он кивнул, почти незаметно. — Или навсегда, если получится.
Администратор замерла с открытым ртом.
— Но… у вас ведь… вы не стоите в очереди, не проходили школу приёмных родителей…
— Пройдём. Ускоренно. Я врач, я знаю все медицинские аспекты. У нас есть дом, стабильный доход, мы в браке… — она запнулась, поняв, что они не в браке. Они просто жили вместе. Это была ещё одна вещь, до которой у них «не доходили руки» в погоне за призрачным эмбрионом.
— Мы оформим всё официально, — твёрдо сказал Максим, положив руку ей на плечо. — И брак в том числе. Начинайте процедуру. А пока… пока можно нам с ним познакомиться? — он кивнул в сторону того самого мальчика.
Их подвели к нему. Мальчика звали Артём. Ему было пять с половиной лет. В дом ребёнка он попал год назад после лишения прав родителей-алкоголиков. Он почти не разговаривал, был тихим и замкнутым. Воспитатель шепнула: «Сердце слабенькое, шумы есть, но наблюдаемся. И психологически… тяжёлый».
Елизавета опустилась перед ним на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне.
— Привет, Артём. Меня зовут Лиза. А это Максим. У нас есть дом и большая собака. Хочешь пойти к нам погулять? Ненадолго.
Мальчик медленно поднял на неё глаза. Глубокие, тёмные, полные немой тоски. Он ничего не ответил. Но когда Максим осторожно протянул ему игрушечную машинку, которую они купили по дороге, мальчик, после паузы, взял её и сжал в руке так крепко, будто это был якорь.
Они забрали его к себе на выходные по договору о гостевом режиме. Артём молчал почти всё время. Он боялся собаки, потом привык и начал её осторожно гладить. Он аккуратно ел, боясь уронить крошку. Ночью он просыпался от кошмаров и лежал, не шевелясь, с широко открытыми глазами.
И вот однажды ночью, после такого кошмара, Елизавета, услышав его тихий всхлип, зашла в его комнату. Она села на край кровати, не трогая его.
— Тебе страшно?
Он кивнул, не глядя на неё.
— Знаешь, мне тоже иногда бывает страшно, — тихо сказала она. — А Максиму — особенно. У него в груди живёт маленький робот, который стучит и помогает его сердцу. И когда ему страшно, робот стучит громче, чтобы напомнить, что он не один.
Артём повернул к ней лицо. В его глазах появился проблеск интереса.
— Робот?
— Угу. Хочешь послушать?
Она позвала Максима. Он вошел, понял всё без слов, сел рядом. Взял руку мальчика и осторожно приложил её к своей груди, туда, где был шрам.
— Чувствуешь? Вот он. Стучит. Это наш секрет, хорошо?
Артём прислушался. Его ладонь лежала на груди Максима, а его собственное маленькое, слабое сердце билось под тонкой пижамкой. Два сердца, одно — с механическим защитником, другое — с детской травмой, стучали в унисон в тишине ночной комнаты.
В тот момент Елизавета поняла. Они не нашли своё сердце в пробирке. Они нашли его здесь. Разбитое, испуганное, но живое. И оно нуждалось в них не меньше, чем они — в нём.
Через три месяца, пройдя ускоренную, но невероятно тщательную проверку (их история с комиссией по этике, к удивлению, сыграла им на руку — они были «под колпаком» и прошли все проверки с блеском), они стояли в кабинете у судьи. Артём, в новом костюмчике, сжимал руку Максима с одной стороны и лапу Ритма с другой. Елизавета держала его за вторую руку.
Судья задавал формальные вопросы. Потом спросил у мальчика:
— Артём, ты хочешь, чтобы эти люди стали твоими мамой и папой?
Артём посмотрел на Елизавету, потом на Максима. Он открыл рот, и они впервые услышали его голос, тихий, но чёткий:
— Да. Потому что у папы в груди робот. И он знает, что такое бояться. Как и я.
У Максима на глазах выступили слёзы. Он не стал их вытирать.
Когда они вышли из здания суда уже втроём, осеннее солнце било в лицо. Артём шёл между ними, держа их за руки, и время от времени смотрел то на одного, то на другого, как будто проверяя, не исчезли ли они.
— Что теперь? — спросил Максим, глядя на Елизавету.
— Теперь домой, — улыбнулась она. — У нас сегодня праздник. И у нас… теперь общее сердце. На троих.
Они шли по улице, и их тени, сливаясь в одну, тянулись далеко вперёд, в будущее, которое они, наконец, нашли. Не такое, как планировали. Но своё. Настоящее. И от этого оно было бесценным.