- Наплыв инородцев со времён Петра Великого давно разрушил национальный состав нашей аристократии, растворил её и нейтрализовал, сделал инертной в отношении истории.
- В 1877 году мы стояли у самых ворот Царьграда и постеснялись войти в них. Где уже тут завоевывать Индию!
- Английская дипломатия наверное попытается втянуть и Россию в готовящийся поединок (с Германией - Ред.), но нам это соучастие едва ли будет с руки (...) Даже в случае полного разгрома Германии, у неё нет ничего такого, что нас соблазнило бы взять, тогда как потерять в случае несчастной войны мы можем очень много.
- Есть в союзах и невыгодная сторона. Обложившись союзниками, каждый народ до некоторой степени изменяет себе, теряет веру в свою личную неодолимость, уступает какой-то процент национальной независимости. Каждый союз есть, в сущности, удвоенная или утроенная трусость: под видом складчины, тут кроется некоторая нищета. (...) Мне кажется, состояние в союзе должно развращать нации, приучать их к мысли, что в отдельности они бессильны.
- Вполне благополучный человеческий тип обладает свойствами вполне благополучного животного,—оно делается ленивым, тупым, сонным, трусливым и бездарным. Погружённая в жир душа не горит, а гаснет.
15 января 1912г.
(...)
Как в крымскую, так и в манчжурскую войну Англия разбила нас чужими руками: вот характерное свойство того бокса, который именуется английской политикой. Сто лет назад та же Англия уложила в гроб великого Наполеона русскими руками, а приблизительно полвека спустя то же проделала с маленьким Наполеоном—немецкими руками. Честь последней операции приписывается обыкновенно Бисмарку и великодушию относительно Немцев русской политики, но достаточно вспомнить, что Франция того времени была единственной державой, флот которой был опасен Англии, чтобы понять, как поражение Французов было выгодно для царицы морей. Железная раса, подобно Римлянам, всегда делала только выгодное для себя. Среди народов Англия— Ubermensch,—существо «по ту сторону добра и зла» и по эту сторону—выгоды. Правда, в наиболее мудрой политике—политике эгоизма—тоже «довольно простоты».
Борясь упорно с Францией, Англия не предусмотрела, что в результате может выйти ещё более опасная гегемония—Германии. Подобно России, Англия допустила величайшую историческую ошибку—объединение Германии. Точно так же, ведя непримиримую борьбу с Россией, Англия не предусмотрела, что в результате получится появление новой морской державы—Японии, флот которой одинаково страшен для Индии, для Австралии и для Канады. Со стороны Англии это было роковой ошибкой, последствия которой обнаружатся вероятно ещё на наших глазах. Но всего более чудовищной ошибкой Англии был ложный страх за Индию перед Россией. Не потому, что Россия не могла бы завоевать Индию,—поход туда вовсе уж не такое хитрое предприятие. Оно кое-кому удавалось, например, Александру Македонскому и Тамерлану. Но неужели Англичане не могли бы послать в Петербург наблюдательного человека, который сейчас же удостоверил бы психологическую невозможность для России великих замыслов?
Последние требуют хотя бы полудикой, но организованной нации, с национальною знатью, с национальным правительством, способным охватиться счастью народного величия и народной гордости. Разве существуют эти условия в Петербурге? Они когда-то были в Москве, они были во Франции эпохи Наполеона и до недавнего времени—в Англии. Наплыв инородцев со времён Петра Великого давно разрушил национальный состав нашей аристократии, растворил её и нейтрализовал, сделал инертной в отношении истории. Пётр Великий, последний московский царь, вёл, строго говоря, последнюю национальную войну, чисто завоевательную. Проживи Пётр Великий дольше—завоевал бы Персию, а может быть добрался бы и до Индии. Известно, какая анархия установилась в Петербурге со смертью Петра. России было вовсе не до завоеваний—она сама моментами казалась завоёванной.
В дочери Петра Великого проснулся было национальный инстинкт, и она вела блистательную войну с Пруссией, но затем опять России было не до Индии. Екатерина II вела в сущности только необходимые войны и только вынужденные. Павел I мечтал о походе в Индию и вероятно осуществил бы его, если бы не катастрофа 11 марта 1801 г. Но этот оклеветанный в истории рыцарственный царь был последним из нашей героической эпохи.
В XIX веке великие походы стали уже психологически невозможными, что доказала благородная война за освобождение Славян. Мы ещё в состоянии были побеждать сравнительно слабых соседей, но не способны были уже доводить завоевания до конца. То обстоятельство, что мы в 1828 году взяли Адрианополь и не взяли Константинополя, могло бы убедить Англичан, что мы не настоящие завоеватели и вовсе не те, что опасны для Англии. То же подтвердилось в 1877 году, когда мы стояли у самых ворот Царьграда и постеснялись войти в них. Где уже тут завоевывать Индию! Даже имея прекрасную армию и блестящие таланты Черняева и Скобелева, мы ограничивались вынужденными, вымученными у нас войнишками в Фергане и в Ахал-Теке.
Сколько раз мы вводили в заблуждение Афганцев, всё ждавших нашей поддержки в борьбе с Англией и, конечно, не дождавшихся. На пути в Индию мы когда-то отвоевали северную часть Персии и вернули её даром. Забрали как-то Кульджу и сейчас же назад отдали. Разве это похоже хотя бы на тень претензии идти по стопам такого бога войны, каким был Александр Великий, или такого дьявола войны, каким был Тамерлан? Где уж, что уж...
Единение и одиночество.
Если Англия наших дней успокоилась наконец за Индию, то, конечно, конец вражде и да здравствует мир. Даже, если хотите, да здравствует «соглашение»! Однако, что касается России, следует тщательно выяснить одно обстоятельство: принуждены ли мы будем воевать с Немцами в случае англо-немецкого столкновения, или нет? Это столкновение в чрезвычайной степени угрожает Англии и заставляет её искать соседей, на которых можно бы было опереться. Один из соседей уже найден—Франция, но Франции, пожалуй, будет мало для того, чтобы сломить furor teutonicus (тевтонская ярость - лат.).
Английская дипломатия наверное попытается втянуть и Россию в готовящийся поединок, но нам это соучастие едва ли будет с руки. Франция очень богата, она превосходно обставлена крепостями, у неё есть непогашенный счёт с Германией из-за отторгнутых провинций, у неё торговое, как у Англии, соперничество с Немцами, словом, у неё есть, может быть, серьёзные основания воевать с Михелем.
Англия защищена единственной крепостью—океаном, который делает её неприступной. Россия же совсем открыта для германского нашествия и не только в покинутой нами Польше, но и в ближайших окрестностях Петербурга. Даже в случае полного разгрома Германии, у неё нет ничего такого, что нас соблазнило бы взять, тогда как потерять в случае несчастной войны мы можем очень много. Нарушить старый мир с Германией, которому в будущем году стукнет 150 лет, для нас было бы вещью весьма рискованной. Наконец, Россия связана враждебными замыслами Австро-Beнгрии, Турции, Японии, Америки. Даже при искреннем желании помочь Англии, мы едва ли бы были в состоянии оказать ей существенную помощь, как впрочем, и она нам.
Борьба России с Германией, если суждена она, очевидно будет вестись на суше. Что же могла бы предложить нам Англия в качестве поддержки? Надо помнить, что в Крымскую войну нам чрезвычайно мало помог «священный союз» с немецкими державами. Не более помощи в недавнюю войну мы встретили со стороны союзной Франции. Нет сомнения, что то же самое повторится и теперь со стороны Англии, если на нас свалится какое-нибудь нашествие. «Help yourself» (помоги себе сам - англ.), ответит нам Англия одним из своих прекрасных девизов. С тех пор, как свет стоит, наилучшими союзниками оказываются Господь да собственная отвага. Gо ahead! (вперед - англ.)
Если бы Англия стала выжидать союзов для своей всесветной кампании, она не захватила бы четвёртой части земной суши и всех пяти океанов. Если бы Россия стала поджидать союзников во время всяких нашествий, она не справилась бы с полчищами Мамая, Батыя, Густава-Адольфа, Карла ХII и Наполеона. Как верно говорит герой Ибсена: «Ты силён, когда один». Что и говорить, выгодный союз вещь хорошая, но не для великих дел. Он хорош для мирного буржуазного существования, для переживания ясной и дурной погоды, для status quo.
Но есть в союзах и невыгодная сторона. Обложившись союзниками, каждый народ до некоторой степени изменяет себе, теряет веру в свою личную неодолимость, уступает какой-то процент национальной независимости. Каждый союз есть, в сущности, удвоенная или утроенная трусость: под видом складчины, тут кроется некоторая нищета. Капитал как будто большой, но действие его ослаблено часто до банкротства.
Разве Наполеон одержал бы свои блестящие победы в союзе с кем-нибудь? Напротив, он их одержал над коалициями, а когда сам вступил в коалицию «дванадесяти язык», то был разбит. Пока мы держались союзов с Австрией и Пруссией, нас Французы били, а когда пришлось остаться одним, Бог нас выручил и мы стали побеждать. Германия наших дней без союзников разбила Австрию и Францию, а, заключив тройственный союз, вот уже более сорока лет как неспособна вести войны. Такими же малоспособными к войне оказались и её союзницы, не воюющие почти полвека.
Вы скажете: державы тройственного союза не воюют только потому, что никто не смеет на них напасть. Пусть так, но однако опыт показывает, что и они ни на кого не решаются напасть. Вот удивительный факт, который мало оценивается. Ещё большой вопрос, выгодно ли это для каждой из держав тройственного союза или нет. Может быть, явись в Германии в лице Бисмарка гениальный завоеватель,—ей полезнее было бы не заключать тройственного союза, а ещё раз разбить Австрию, чтобы довершить объединение Германии, а может быть заодно округлить себя в отношении и других соседей.
Вступив в постоянную коалицию обороны, средняя Европа отказалась от активной роли в истории, она как бы засела на зимние квартиры, повесила свой меч на стену. Мне кажется, состояние в союзе должно развращать нации, приучать их к мысли, что в отдельности они бессильны. Для военного гения страны, как известно, нет ничего ужаснее, как долговременный мир, обеспечиваемый союзом. Искусство войны, подобно музыке, требует непрерывного упражнения. Символ победоносной жизни—меч—быстро ржавеет в соседстве с серпом.
Что нет войн, это хорошо. Но что нет и побед в человечестве, это может быть и не в интересах природы.
Войны героизировали человеческие расы, стряхивали с них буржуазную лень и дремоту, приучали к великим напряжениям и великим жертвам. В общем, войны облагораживали нашу породу,—современный же мир, напротив, роняет дух народный.
В старые века заменой войны служило мореплавание с его страшными опасностями: именно мореплавание воспитало чудную по стойкости английскую нацию. Континентальные народы воспитывали мужество своё в охоте с дикими зверьми, в крайне трудной борьбе с природой. Теперь и мореплавание сделалось совершенно безопасным, и охота уже исчезла, и культурный труд облегчен донельзя. Если ко всему этому и войны отойдут в предание, то яркому гению Арийцев грозить участь костра, в который не подбрасывают дров: он потухнет. Вполне благополучный человеческий тип обладает свойствами вполне благополучного животного,—оно делается ленивым, тупым, сонным, трусливым и бездарным. Погружённая в жир душа не горит, а гаснет.
Вот основания, по которым слишком тесный военный союз с Англией едва ли желателен как ей, так и нам. Достаточно условных соглашений, не слишком связывающих свободы обеих стран. Несравненно желательнее культурное сближение, взаимно выгодные торговые договоры. Но и тут не следует преувеличивать надежд: нам нужно ещё очень долго догонять Англию, чтобы установилось культурное равенство,—единственное условие, обеспечивающее от эксплуатации слабого сильным.
(...)