– А зачем вам одной такая площадь? Коммуналка растет, убирать тяжело, пыль одна, – мужчина отодвинул пустую тарелку, всем своим видом показывая, что обед окончен, и пора переходить к делу. – Мы вот с Леночкой посчитали: если вашу «трешку» продать, можно взять отличную «однушку» в новом районе, а разницу пустить в дело. У меня как раз проект наклевывается, верняк, через год удвоим капитал.
Галина Андреевна медленно помешивала чай, стараясь, чтобы ложечка не звякала о фарфор. Этот разговор заводился уже в третий раз за месяц, и с каждым разом голос зятя, Вадима, становился все настойчивее, а аргументы – агрессивнее. Раньше он хотя бы делал вид, что заботится о ее здоровье, предлагал переезд поближе к парку, а теперь в его глазах светился только калькулятор.
– Вадим, я уже говорила, – спокойно ответила она, глядя не на зятя, а на дочь, которая сидела рядом с мужем и теребила край скатерти. – Я в этой квартире прожила сорок лет. Здесь выросла Лена, здесь каждая царапина на паркете мне дорога. Это мой дом, и я не собираюсь никуда переезжать, тем более на окраину.
– Мам, ну чего ты упираешься? – вдруг подала голос Лена, и Галину Андреевну кольнуло неприятное чувство узнавания. Интонации дочери точь-в-точь копировали раздраженный тон мужа. – Вадик дело говорит. Ты жалуешься, что ноги болят, а там лифт грузовой, пандусы. И нам бы помощь не помешала. Ты же знаешь, мы ипотеку хотим закрыть, детей планируем. А ты сидишь на миллионах, как... как собака на сене.
Галина Андреевна замерла. «Собака на сене». Лена никогда не использовала таких выражений. Она всегда была мягкой, отзывчивой девочкой, может, даже слишком мягкой, чем и воспользовался Вадим, когда появился в их жизни три года назад.
– Лена, – тихо произнесла мать. – Я помогаю вам, чем могу. Я оплатила вашу свадьбу. Я дала денег на первый взнос. Я никогда не прошу у вас ни копейки, хотя пенсия у меня не депутатская. Неужели этого мало?
– Это было давно, – отмахнулся Вадим, наливая себе еще чаю без спроса. – Жизнь идет вперед. Ресурсы должны работать, а не пылиться в старом фонде. Галина Андреевна, вы поймите, мы же о вас заботимся. Ну случись что – инсульт, не дай бог, или упадете – кто вас в этих хоромах найдет? А в «однушке» все под рукой. И мы будем благодарны, будем навещать чаще.
В этом «будем навещать чаще» прозвучала скрытая угроза: «а если не согласишься, то навещать не будем».
Галина Андреевна встала из-за стола. Ей вдруг стало душно в собственной кухне, где всегда пахло ванилью и уютом. Сейчас воздух казался спертым, пропитанным чужой алчностью.
– Я устала, – сказала она. – Давайте закроем эту тему. Квартира не продается. Это мое окончательное слово.
Вадим переглянулся с женой. В его взгляде мелькнуло что-то злое, холодное, но он тут же натянул дежурную улыбку.
– Ну, как знаете. Хозяин – барин. Просто потом не говорите, что мы не предлагали хороший вариант. Пойдем, Лен. Нам еще в магазин надо.
Они ушли быстро, даже не поблагодарив за обед. Галина Андреевна подошла к окну и смотрела, как они выходят из подъезда. Вадим что-то энергично выговаривал Лене, размахивая руками, а та семенила рядом, вжав голову в плечи, и кивала. Сердце матери сжалось. Она видела, как меняется ее дочь, как гаснет в ней личность, растворяясь в желаниях этого человека.
Вечер прошел в тревожных мыслях. Галина Андреевна достала из шкатулки старые фотографии. Вот Лена в первом классе, с огромными бантами. Вот они на море. Вот выпускной. Всегда вдвоем, всегда душа в душу. Отец Лены ушел рано, и Галина тянула дочь одна, работая на двух работах, чтобы у девочки было все. Квартира эта, сталинка в центре, досталась ей потом и кровью, обменами, доплатами, годами экономии. И теперь зять, который в своей жизни не заработал даже на приличную машину, распоряжается ее судьбой так легко.
На следующей неделе Лена позвонила только в среду. Голос у нее был сухой, официальный.
– Привет, мам. Как давление?
– Нормально, Леночка. Ты как?
– Да как... Вадик расстроен. У него сделка срывается, нужны оборотные средства. Он очень надеялся на твое понимание.
– Лена, я не банк, – твердо сказала Галина. – У Вадима есть руки и голова. Пусть работает.
– Ты его не любишь! – вдруг выкрикнула дочь. – Ты всегда была эгоисткой! Только о своем комфорте думаешь! Вадим мне открыл глаза. Ты специально нас не поддерживаешь, чтобы я от тебя зависела! Чтобы я бегала к тебе, ухаживала! А Вадик говорит, что ты манипулятор!
Галина Андреевна опустилась в кресло, чувствуя, как в висках начинает стучать.
– Это Вадим тебе такой текст написал?
– Не смей его трогать! Он единственный, кто меня понимает! А ты... ты просто старая женщина, которая выжила из ума и держится за свои стены!
Гудки. Дочь бросила трубку. Галина Андреевна сидела в тишине, глядя на телефон, как на ядовитую змею. «Выжила из ума». Это было уже серьезно. Это была не просто обида, это была подготовленная позиция.
Через пару дней Галина Андреевна решила схитрить. Ей нужно было понять, насколько глубоко зашло влияние зятя. Она позвонила дочери и слабым голосом пожаловалась на сильное головокружение.
– Леночка, мне страшно одной. Голова кружится, в глазах темнеет. Может, вы приедете? Или я к вам на пару дней, пока не отпустит?
Реакция была мгновенной. Через час Вадим уже был у нее, необычайно заботливый и вежливый.
– Конечно, Галина Андреевна! Собирайтесь, поживете у нас недельку. Вам покой нужен, уход. Лена суп сварила.
Ее привезли в их съемную «двушку». Выделили диван в гостиной. Весь вечер Вадим и Лена кружили вокруг нее, приносили чай, плед, спрашивали о самочувствии. Но в их заботе сквозила какая-то театральность. Галина Андреевна, притворившись спящей, наблюдала за ними из-под полуопущенных ресниц.
– Видишь, – шептал Вадим на кухне, думая, что теща уснула после корвалола. – Она уже сдает. Головокружения, слабость. Это сосуды. Дальше будет хуже. Деменция не за горами.
– Тише ты, услышит, – шикала на него Лена, но без особого энтузиазма.
– Да спит она, я храп слышал. Лен, надо действовать. Пока она еще в себе, надо дожимать с квартирой. Или пусть дарственную пишет, или генеральную доверенность на продажу. Скажем, что это для оформления субсидии или льгот, она в бумагах не разбирается. Подмахнет не глядя, если ты попросишь слезно.
– Вадик, это как-то... нечестно. Мама же.
– А честно, что мы по съемным углам мотаемся, а она одна на ста метрах жирует? Это наш ресурс, Ленка! Наш шанс на нормальную жизнь. Ты пойми, ей там одной опасно. А так мы ее в хороший частный пансионат устроим, там уход, врачи. А деньги – в бизнес. Через пять лет у нас дом будет свой, дети в частную школу пойдут. Ты о будущем думай, а не о сантиментах. Она свое уже пожила.
Галина Андреевна лежала, боясь пошевелиться. Внутри у нее все заледенело. Пансионат. Обман с документами. «Свое пожила». Родная дочь слушала это и не спорила. Она лишь вяло сопротивлялась, но аргументы о «доме и детях» явно перевешивали остатки совести.
– Она такая упрямая, – вздохнула Лена. – Вдруг не подпишет?
– Подпишет, куда денется. Мы сейчас тактику сменим. Будем давить на жалость и страх. Что ты без нее пропадешь, что у меня проблемы, что нас коллекторы ищут. Ты плачь побольше. Старики слез не выносят. А если не выйдет... ну, есть и другие методы. Можно справку сделать, что она неадекватна. У меня есть знакомый психиатр, за определенную сумму...
– Вадим, нет! Это уже слишком!
– Да я же теоретически! Не кипятись. Просто говорю, что варианты есть. Но лучше по-хорошему. Завтра начни разговор про доверенность. Скажи, что ей тяжело по инстанциям ходить, коммуналку платить, пусть тебе передаст полномочия.
Разговор стих. Они ушли в спальню. Галина Андреевна открыла глаза в темноте чужой квартиры. Сна не было. Было четкое, кристальное понимание: ее дочь больше ей не принадлежит. Это чужой человек, зомбированный алчным мужчиной. И этот мужчина опасен. Если она сейчас проявит слабость, он ее сожрет. И не подавится.
Утром она встала раньше всех. Написала записку: «Почувствовала себя лучше, поехала домой, чтобы вас не стеснять. Не звоните, хочу отоспаться». Вызвала такси и уехала.
Дома первым делом она поменяла замки. У Лены был свой комплект ключей, и Галина Андреевна больше не чувствовала себя в безопасности. Мастер, ставивший новый замок, удивился:
– Зачем такой сложный механизм, хозяйка? Сейфовый прямо.
– Времена нынче неспокойные, – уклончиво ответила она.
Затем она достала папку с документами. Свидетельство о собственности, старое завещание, написанное пять лет назад. В том завещании все имущество – квартира, дача, вклады – переходило единственной дочери Елене. Просто и понятно. Так, как положено в нормальных семьях.
Галина Андреевна долго сидела над этим листом бумаги. Слезы капали на гербовую печать, размывая синие чернила. Ей было больно, невыносимо больно осознавать, что она своими руками должна лишить наследства собственного ребенка. Но она понимала: если квартира достанется Лене, она тут же перейдет в руки Вадима. А тот пустит все по ветру или, что еще хуже, выкинет Лену на улицу, как только выжмет из нее все соки. Спасая имущество, она, возможно, спасает саму дочь от бомжевания в будущем.
Она набрала номер своей давней подруги, которая работала юристом, хоть и была уже на пенсии.
– Вера, мне нужна консультация. Не телефонная. Я приеду.
Вера Ивановна, выслушав историю, долго молчала, протирая очки.
– Ситуация дрянь, Галя. Классическая, к сожалению. Альфонс обыкновенный, подвид хищный. Он ее не отпустит, пока есть чем поживиться.
– Что мне делать, Вер? Я боюсь, что они меня либо в могилу загонят, либо в дурдом упекут.
– С дурдомом сложнее, если ты на учете не стоишь. Но подстраховаться надо. Сходи к психиатру сама, в государственную клинику, пройди освидетельствование, получи справку, что ты в здравом уме и твердой памяти. Это отобьет у него желание мухлевать с диагнозами. А насчет завещания... Ты уверена?
– Уверена. Если я оставлю все Лене, она останется ни с чем через год после моей смерти. Вадим все проиграет или прогорит. Мне нужно, чтобы квартира осталась целой. Чтобы у Лены был тыл, даже если она сейчас этого не понимает.
– Тогда пиши завещание на кого-то другого. Но с условием. Или создавай наследственный фонд, но это дорого и сложно.
– У меня есть племянница, Катя. Дочь моего брата. Она в Питере живет, скромная девочка, работает учителем. Мы с ней редко общаемся, но она всегда меня с праздниками поздравляет, искренне, без просьб. Я хочу переписать все на нее.
– На племянницу? Галя, это война. Лена тебе этого не простит.
– Сейчас не простит. А когда Вадим ее бросит – поймет. Я поговорю с Катей. Возьму с нее слово, что она не выгонит Лену, если та придет к ней босая и нагая. Но юридически собственницей будет Катя. Вадим до нее не дотянется.
Следующие три дня Галина Андреевна занималась делами. Она прошла врачей, получила все справки. Съездила к нотариусу. Созвонилась с племянницей Катей. Та была шокирована, долго отказывалась, говорила, что это неправильно, но Галина сумела объяснить ей суть.
– Катюша, ты мой гарант. Ты просто хранитель. Если с Леной все будет хорошо, если она разведется с этим упырем и возьмется за ум – ты сможешь подарить ей квартиру обратно. А если нет – пусть лучше жилье будет у тебя, чем у мошенников.
Катя, порядочная душа, согласилась, пообещав выполнить волю тети.
В пятницу вечером Галина Андреевна пригласила дочь и зятя на ужин. «Надо поговорить о вашем предложении», – сказала она по телефону.
Вадим и Лена прилетели как на крыльях. Они принесли торт, бутылку дорогого коньяка, цветы. Вадим сиял, как начищенный самовар, предвкушая победу. Лена выглядела виноватой, но старательно улыбалась.
– Мама, ты так похорошела! – льстиво начал Вадим. – А мы вот гостинцев принесли. Ну что, надумали? Мы уже и риелтора нашли, берет недорого, сделает все быстро.
Галина Андреевна накрыла на стол. Поставила свои фирменные пироги с капустой. Разлила чай. Коньяк открывать не стала.
– Я много думала, – начала она, когда они уселись. – О вашей жизни, о будущем. Вадим, ты прав, ресурсы должны работать. Нельзя, чтобы добро пропадало.
Зять подмигнул Лене и потер руки.
– Золотые слова, Галина Андреевна! Я всегда знал, что вы мудрая женщина.
– Именно поэтому я приняла меры, чтобы обезопасить свое имущество и будущее моей дочери, – продолжила Галина, доставая из серванта плотную папку.
– О, документы! – Вадим потянулся к папке. – Давайте посмотрим. Это доверенность?
– Нет, Вадим. Это копия моего нового завещания. И справка из психоневрологического диспансера, датированная вчерашним днем, о том, что я полностью дееспособна и отдаю отчет своим действиям.
Вадим замер с протянутой рукой. Улыбка медленно сползала с его лица, сменяясь гримасой недоумения.
– Завещания? Зачем? Вы же живы-здоровы.
– Человек смертен, и иногда внезапно, – жестко сказала Галина. – Особенно, когда у него есть родственники, мечтающие о наследстве. Так вот. Согласно этому документу, все мое имущество: эта квартира, дача, гараж и банковские вклады после моей смерти переходят моей племяннице, Екатерине Сергеевне Вороновой.
Тишина в комнате стала такой плотной, что казалось, ее можно резать ножом. Лена побелела, как полотно.
– Мама... Какой Кате? Из Питера? Почему?
– Потому что, доченька, Катя не желает мне смерти и не пытается засунуть меня в богадельню, чтобы завладеть моими метрами.
Вадим вскочил, опрокинув стул.
– Это что за цирк?! Вы что, издеваетесь? Какая племянница? У вас дочь есть! Родная дочь! Это незаконно! Мы оспорим!
– Оспорить завещание дееспособного человека, не стоящего на учете, очень сложно, Вадим. Практически невозможно. А справку я сделала специально для тебя. И еще... Я знаю про твоего «знакомого психиатра» и про планы объявить меня сумасшедшей. Я слышала ваш разговор той ночью.
Лена закрыла лицо руками и тихо заплакала. Вадим побагровел. Его глаза бегали по комнате, ища выход, ища аргументы, но почва ушла из-под ног. План рухнул. Миллионы, которые он уже мысленно потратил, уплыли к какой-то питерской учительнице.
– Ах ты... старая ведьма! – прошипел он, забыв про маску вежливости. – Шпионила? Подслушивала? Да ты понимаешь, что ты дочь без жилья оставила?!
– Я оставила дочь без возможности кормить паразита, – спокойно ответила Галина Андреевна, хотя внутри у нее все дрожало. – Лена не инвалид, она работает. А ты, Вадим, если такой успешный бизнесмен, заработаешь сам.
– Да пошли вы! – заорал зять. – Лена, вставай! Мы уходим! Ноги моей здесь не будет!
Лена сидела, не двигаясь. Она смотрела на мать глазами, полными ужаса и обиды.
– Мама, как ты могла? – прошептала она. – Родной Катьке... А мне? Я же твоя дочь...
– Ты моя дочь, – голос Галины дрогнул. – И эта дверь для тебя всегда открыта. Для тебя одной. Без него. Но пока ты с ним, пока ты смотришь ему в рот и повторяешь его слова про «старую дуру», денег вы не увидите. Я не дам тебе разрушить свою жизнь моими руками.
– Ну и сиди тут со своими деньгами! Сгниешь одна! – Вадим схватил Лену за руку и рывком поднял со стула. – Пошли! Чтоб я тебя здесь больше не видел!
Лена покорно поплелась за мужем, оглядываясь на мать. В ее взгляде была смесь страха перед мужем и боли от поступка матери. Дверь захлопнулась.
Галина Андреевна осталась одна. Она подошла к столу, убрала нетронутый торт в холодильник. Руки дрожали так, что она разбила чашку. Осколки разлетелись по полу, как осколки ее семейного счастья. Она села на стул и заплакала – горько, навзрыд, как не плакала с похорон мужа.
Ей было страшно. Она понимала, что теперь может не увидеть дочь месяцами, а то и годами. Что Вадим будет настраивать Лену еще сильнее, поливая тещу грязью. Но она также знала, что поступила правильно. Это была хирургическая операция: больно, кроваво, но необходимо для спасения пациента.
Прошло полгода. От Лены не было вестей, кроме сухих смс на праздники. Вадим заблокировал Галину во всех мессенджерах дочери, но Галина знала через общих знакомых, что они живут трудно. Бизнес Вадима, как и ожидалось, прогорел (или его и не было вовсе), они переехали в квартиру подешевле, начались скандалы.
Галина Андреевна жила своей жизнью. Она записалась в бассейн, начала ходить в театр с Верой Ивановной. Она берегла себя, понимая, что должна прожить как можно дольше – хотя бы для того, чтобы Вадим не добрался до наследства раньше времени.
Однажды дождливым осенним вечером в дверь позвонили. Галина посмотрела в глазок. На площадке стояла Лена. Одна. Без Вадима, с дорожной сумкой. Она выглядела похудевшей, под глазами залегли тени, но в глазах появилось что-то новое – какая-то жесткость и осмысленность, которой не было раньше.
Галина открыла дверь.
– Мам, – тихо сказала Лена. – Можно войти? Я ушла от него.
Галина Андреевна молча шагнула в сторону, пропуская дочь. Лена вошла, поставила сумку и вдруг прижалась к матери, уткнувшись лицом в ее плечо. От куртки дочери пахло сыростью и дешевым табаком – видимо, Вадим курил в квартире.
– Ты была права, – глухо проговорила Лена. – Он... когда узнал, что денег точно не будет, он как с цепи сорвался. Сказал, что я нищебродка, что с меня взять нечего. Начал пить. А вчера ударил.
Галина погладила дочь по голове, как в детстве.
– Все прошло, милая. Ты дома.
– Мам, а завещание... Ты правда все Кате отдала? – Лена подняла глаза. В них не было злости, только усталость и какое-то смирение.
– Правда, – кивнула Галина. – И менять его я пока не буду.
Лена грустно усмехнулась.
– И правильно. Я бы, наверное, дурой была, отдала бы ему все, если бы могла. Он так умеет... мозги пудрить. Спасибо, что не дала мне это сделать.
Они прошли на кухню. Галина поставила чайник. Теплый свет абажура, запах ванили, тихий свист закипающей воды – все возвращалось на круги своя.
Конечно, впереди был долгий путь. Развод, раздел долгов, которые успел наделать Вадим, психологическое восстановление Лены. Но главное было сделано – нарыв вскрыт. Галина Андреевна смотрела на дочь и понимала: иногда любовь должна быть жесткой, чтобы стать спасительной. А завещание... Что ж, Катя – девочка умная. Когда придет время, она поступит по совести. А пока пусть эта бумага лежит в сейфе у нотариуса, как надежный щит от человеческой подлости.
Если вам близка эта история и вы тоже считаете, что родители должны защищать интересы детей даже вопреки их воле, подписывайтесь на канал. Буду рада вашим лайкам и комментариям – а как бы вы поступили на месте героини?