Когда я отодвинула штору в нашей спальне и увидела, что небо такого пронзительно-голубого цвета, какое редко бывает зимой, я, честно говоря, почувствовала прилив какой-то дурацкой, щенячьей радости.
Мне 48, я работаю администратором в стоматологии, всю неделю слушаю жужжание бормашин и жалобы пациентов, и в свой единственный выходной мне физически необходимо просто выйти из бетонной коробки и подышать.
Я повернулась к кровати, где под одеялом возвышался холм — это мой "гражданский" муж Виктор, ему 54, мы живем вместе уже два года, и я, наивная, решила, что сегодня тот самый день, когда мы наконец-то будем вести себя как нормальная пара. Я подошла, села на край, погладила его по плечу и сказала:
– Вить, вставай, там погода — сказка, давай позавтракаем и в парк сходим, уточек покормим, кофе возьмем на вынос.
Одеяло зашевелилось, оттуда показалась его лохматая голова, он одним глазом посмотрел в окно, потом на меня, сморщился так, будто я ему лимон предложила сжевать, и выдал:
– Марин, ты в своем уме? Там ветер. Продует же, потом почки лечить, а лекарства сейчас знаешь сколько стоят? Давай лучше дома посидим, я там сериал скачал, пельмени сварим.
Почему "надежная стена" превратилась в тюремную решетку
Я сидела на кухне, жевала бутерброд с сыром и смотрела в одну точку на стене.
Витя — мужик хороший, правда. После моего первого мужа, который пил, гулял и мог сутками не ночевать дома, Виктор показался мне подарком небес. Он хозяйственный, этого не отнять. Он не пьет, не курит, зарплату приносит домой до копейки. Казалось бы, живи и радуйся.
Но мы сидим дома, постоянно. Триста шестьдесят пять дней в году. Наш маршрут — это "работа — магазин — диван". Все. Любое предложение выйти за пределы этого треугольника воспринимается как попытка диверсии.
– В кино? Зачем деньги тратить, через месяц в интернете бесплатно покажут.
– В кафе? Марин, ты видела, как они там готовят? Руки не моют, тараканы бегают. Я лучше картошечки пожарю, с селедочкой.
– К друзьям на дачу? Да ну, бензин жечь, да и пробки на выезде, устанем только.
Сначала я думала, что он просто домосед, устает на работе. Сутки на ногах, возраст, все дела. Я старалась быть понимающей. Создавала уют, пекла пироги. Но потом я поняла, что это не усталость. Это образ жизни. Ему ничего не надо. Вообще. Его мир сжался до размеров экрана телевизора. Он знает все про политику, про то, что там в Америке, про цены на нефть, но он не знает, что у нас в парке рядом с домом новые фонари поставили. Ему это неинтересно.
"Там дует": как страх дискомфорта убивает жизнь
Я попыталась еще раз.
– Вить, ну какой ветер? Я смотрела прогноз, штиль. Ну давай хоть вокруг дома кружок дадим? Мне воздух нужен, я задыхаюсь в четырех стенах.
Он вышел на кухню в своих любимых растянутых трениках (которые я ненавижу, но выбросить он их не дает, "удобные же"), налил чаю.
– Марин, ну что ты начинаешь? Нормально же сидим. Ну хочешь, окно открой, вот тебе и воздух. А на улице сейчас холодно, вирусы эти ходят. Вон, по новостям передавали, новый вид гриппа идет. Тебе оно надо? Сляжем с температурой, кто больничный оплачивать будет?
Вот она, его философия. Жизнь — это источник опасности и дискомфорта. На улице — ветер, вирусы, траты денег, злые люди. Дома — диван, пульт, безопасность. Он построил себе бункер и меня туда затащил.
Ему проще не жить, а "доживать". В пятьдесят четыре года он ведет себя как глубокий старик, который бережет остатки сил. А я? Мне сорок восемь. Я чувствую себя молодой. Хочу надеть красивое пальто, накрасить губы, пройтись под ручку, чтобы на нас смотрели. Я хочу эмоций, впечатлений. А получаю только бубнеж про ЖКХ и сериалы про бандитов.
Я пошла в спальню, открыла шкаф. Там висит мое новое платье, которое я купила два месяца назад. Оно так и висит с биркой. Куда мне его надеть? На кухню, чтобы котлеты жарить? Я посмотрела на себя в зеркало. Вроде еще ничего. Морщинки есть, конечно, но глаза горят. Точнее, горели. Сейчас в них какая-то тоска зеленая.
Я становлюсь похожей на него. Я тоже начинаю лениться, лишний раз не крашусь, ношу дома какой-то балахон. Среда засасывает. Если ты живешь в болоте, у тебя неизбежно вырастут жабры и перепонки.
Побег из Шоушенка местного разлива
– Я пойду одна, – сказала я, выходя в прихожую и начиная натягивать сапоги.
Витя даже жевать перестал.
– В смысле одна? Чего ты там забыла?
– Гулять пойду, в парк. Дышать, смотреть на людей.
– Ну иди, иди, – обиженно протянул он. – Только телефон возьми, и шапку надень, уши надует. И в магазин зайди на обратном пути, хлеба купи, черного.
Меня аж передернуло. Даже мой бунт он умудрился превратить в бытовую задачу. "Хлеба купи".
Я вышла на улицу. Никакого ветра не было и в помине. Я дошла до парка. Там было полно людей. Парочки, мамы с колясками, пенсионеры с палками для ходьбы.
Я села на лавочку, подставила лицо солнцу и вдруг заплакала. Слезы текли сами собой, я даже не всхлипывала. Мне было так жалко себя. Жалко этих двух лет, которые я просидела взаперти, боясь обидеть Витю своим желанием жить.
Рядом на лавочку присела пара. Им было на вид лет по семьдесят. Мужчина достал термос, налил женщине чаю в крышечку.
– Держи, Лидочка, согрейся. Смотри, белка побежала!
Они смеялись. Они были старые, но живые. А мой Витя — молодой, здоровый лось, который может шкаф передвинуть одной левой, но ему ничего не интересно, кроме того, как сохранить свою тушку в тепле и покое.
Я сидела и думала: а что дальше? Еще десять лет на диване? А потом старость? Я превращусь в такую же брюзгу, которая боится сквозняков?
Это ведь не лечится. Я пробовала с ним разговаривать. "Витя, давай жить активнее". Он кивает, говорит "да, давай", а потом наступает выходной, и находится тысяча причин: "спина ноет", "погода не очень", "денег нет".
Я вдруг поняла, что я не хочу домой. Не хочу видеть его недовольное лицо, не хочу слушать звуки телевизора. Я хочу пойти в кино, купить ведро попкорна и смотреть глупую комедию. Одна.
Я так и сделала. Пошла в торговый центр, купила билет. Просидела два часа в темноте зала, смеялась и плакала одновременно. Потом зашла в кафе, заказала себе пирожное и кофе. Потратила пятьсот рублей. Витя бы удавился за такую сумму на "ерунду". А я чувствовала, как ко мне возвращается жизнь.
Домой я вернулась к вечеру. Витя лежал в той же позе, только канал переключил.
– Ну что, нагулялась? – спросил он, не отрываясь от экрана. – Хлеба купила?
– Нет, – сказала я, снимая сапоги. – Не купила, забыла.
Он тяжело вздохнул, встал, кряхтя, как столетний дед.
– Ну вот, просил же. Ладно, сам схожу. Вечно на тебя надежды нет.
Он начал одеваться. Натягивать свои штаны, куртку, шапку на уши натягивать.
– Шарф надень, – сказала я машинально. – Там ветер.
Он посмотрел на меня с благодарностью.
– Вот, заботишься. Ладно, я быстро.
Я зашла в спальню, упала на кровать и закрыла глаза. Я поняла одну страшную вещь. Я больше его не люблю. Я благодарна ему за все хорошее, что между нами было, но любви уже нет. Есть привычка и страх одиночества, что в я больше никого не найду и останусь одна в пустой квартире.
Но разве одиночество вдвоем не страшнее? Когда ты говоришь, а тебя не слышат. Когда ты зовешь, а тебе отвечают "там дует".
Я не знаю, сколько я еще так продержусь. Может, месяц или год. А может, завтра соберу вещи и уйду. Квартира моя, выгонять его жалко, ему идти некуда, он свою "однушку" сыну оставил. Но и жить так больше невозможно.
А вы смогли бы жить с человеком, для которого поход в магазин за хлебом — это главное приключение недели, а все остальное время — день сурка на диване? Или я с жиру бешусь и надо ценить, что мужик дома сидит, а не по бабам шастает?