Иногда кажется, что российский шоу-бизнес живёт по своим собственным законам — где личные границы размыты, мораль гибка, а личная драма легко превращается в публичное зрелище.
Я смотрела эти интервью без ожиданий, почти как сериал. Думала — обычный медийный шум, громкие имена, взаимные упреки и обвинения. Но чем дальше я слушала, тем отчётливее ловила себя на ощущении: здесь что-то не так. И дело вовсе не в скандалах, ведь вроде бы всё на поверхности: эмоции, объяснения, оправдания, громкие слова.
Но чем дальше, тем сильнее ощущение, что главное в этой истории так и не было произнесено вслух.
Да оно и раньше было понятно, в этой истории соединены сразу три болевых темы: деньги, власть и двойные стандарты. Катализатором всего стала фигура Екатерины Гордон — адвоката, которая вдруг оказалась не только в юридической, но и в эмоциональной войне.
И почему в этой истории все говорят правильные слова, но доверия не возникает ни к кому?
Когда помощь превращается в контракт с мелким шрифтом
Всё начиналось почти благородно. Екатерина Гордон предложила Елене Товстик юридическую помощь. В сложной семейной ситуации, на фоне развода, давления, общественного внимания — рука адвоката выглядела спасительной.
Но дальше — классический сценарий, который мы не раз видели в историях про «звёздных клиентов».
Три договора. Один из них — с пунктом о неустойке в один миллион рублей в случае расторжения.
Именно в этот момент история перестаёт быть просто «не сошлись характерами» и начинает пахнуть конфликтом интересов.
— «Я была в уязвимом состоянии, я доверяла», — говорит Елена в интервью, глядя не в камеру, а куда-то чуть мимо, словно прокручивая в голове события заново.
С этого момента «понеслось».
Аудио, мат и вопрос без ответа
Кульминацией интервью становится аудиозапись.
Елена демонстрирует голосовые сообщения Екатерины Гордон — резкие, агрессивные, с переходом на личности, с матом, с угрозами в адрес Романа Товстика.
Слушать это тяжело. Даже не из-за лексики — из-за диссонанса. Перед нами не интернет-скандал, не пьяный стрим, а голос человека с юридическим статусом, с репутацией, с публичной биографией.
«Вот теперь запомни, иди на …, лысый, бровястый, лживый му…к…»
И тут возникает вопрос, который в студии повисает в воздухе, но так и не получает ответа.
Откуда у Елены эти записи?
По её словам, отношения с Романом в тот момент были далеки от тёплых.
И тем не менее:
— «Как мой муж сказал и прислал мне её сообщение…»
То есть муж пересылает жене угрозы адвоката.
Почему?
В какой момент адвокат начинает общаться напрямую с супругом клиентки?
И тут возникает первый внутренний стоп-кадр: а мы вообще понимаем, откуда у одних появляются записи, а у других — только слова?
Чувствуется, что история начинает трещать по швам. Потому что если следовать логике рассказа, выходит странная цепочка: супруги находятся в конфликте, отношения холодные, доверия нет — но именно в этот момент муж пересылает жене голосовые сообщения адвоката, адресованные ему лично.
Зачем? Из желания защитить? Напугать? Или показать, что ситуация вышла из-под контроля?
Складывается ощущение, что мы видим только удобный фрагмент мозаики. Один кусок — эмоциональный, громкий, шокирующий — нам показывают. А остальные детали остаются за кадром. А хочется понять: а что происходило до неё? Какие разговоры, какие договорённости, какие личные столкновения так и не были вынесены на публику?
Гордон идёт в наступление: ультиматум Собчак
Ответ Екатерины Гордон не заставил себя ждать — но был выбран неожиданный формат. Не суд, не официальное заявление, а видео-обращение к Ксении Собчак.
Тон — вызывающий.
Условия — жёсткие.
— «Я готова прийти к тебе на интервью. Но только на детекторе лжи. И всего три вопроса».
И дальше — удары точно в болевые точки:
- Почему ты вдруг решила снимать Лену Товстик? Не Роман ли Товстик заплатил тебе за это интервью?
- Что на самом деле произошло в той аварии, когда пострадали сбитые твоим водителем люди?
- И почему твоя команда оказалась за решёткой?
Это уже не приглашение к диалогу. Это — публичный вызов.
Ответ Собчак: холодная дистанция
Собчак отвечает в своём фирменном стиле — спокойно, отстранённо, с подчёркнутым профессионализмом.
— «Я журналист. Я не хожу на дебаты и не участвую в цирке».
Фраза звучит как финальная точка, но на самом деле только усиливает конфликт. Потому что между строк читается главное: я выше этого.
Но именно в этот момент начинаешь задумываться: когда человек отказывается от диалога, это всегда про профессиональные границы? Или иногда — нежелание отвечать на жесткие вопросы?
И тут начинается самое интересное — реакция публики.
Народный суд и странный «волонтёр»
В комментариях под интервью обсуждают не столько Гордон, сколько… водителя.
— «А кто оплачивает водителя?» — спрашивает Собчак.
— «Никто.
Волонтёр, получается. Шутка? Или фраза, которая случайно вскрывает слишком много?
В эпоху, когда всё имеет цену, «волонтёры» в частных поездках выглядят как минимум странно. И публика это чувствует.
Полина Диброва: когда слова не совпадают с реальностью
Но если история с Гордон — это конфликт профессиональный, то интервью с Полиной Дибровой бьёт уже по другому нерву.
— «Да, Роман красивый и интересны мужчина. Я никогда не переходила границу», — говорит Полина.
И в этот момент хочется нажать паузу. Потому что дальше она рассказывает, как:
- встречалась с женатым мужчиной один на один в Кофемании,
- передавала подарки его жене Елене и их шестерым детям,
- и вообще «ничего такого не имела в виду».
А потом, бах! и фраза: «Ты видишь человека и смотришь на него, как кот на сметану. Смотришь и не можешь отлипнуть». Шутники -комментаторы знатно прошлись по этому сравнению: «Это фасолина-то – сметанка?» (меткая отсылка к сравнению Дибровым соседа с «фасолиной»);
Главное другое: «сметана» в этом уравнении — ресурсы Романа. Полина, долгое время остававшаяся «домашней хозяйкой" у Дмитрия Диброва, внезапно увидела шанс стать главной.
И здесь возникает уже не раздражение, а почти физический диссонанс. Потому что слова героев звучат правильно, красиво, аккуратно.
Но реальность, которую мы все видим, с этими словами никак не совпадает. Как будто существует параллельная вселенная, где подобные действия — норма, а не вторжение в чужую семью.
Айза, которая редко стесняется формулировок, высказалась, пожалуй, резче и честнее многих: «Смотрю это интервью и могу сказать, что честнее было бы этим двоим просто сказать: да, интим у нас восемь лет, да, полюбили друг друга — и не устраивать весь этот позорный сюр, втягивая в него полпланеты».
По её словам, проблема даже не в самом романе, а в поведении:
«Полина Диброва — коварная баба, которая ведёт себя очень низко. Как бы Елена себя ни вела сейчас, Полина должна стоять в стороне и не лезть со своими советами к женщине, которая переживает развод».
Этот комментарий подхватывают сотни людей — не потому, что они фанаты Айзы, а потому что в её словах они узнают собственное раздражение. Общество может простить многое, но плохо переносит фальшь, особенно когда её подают под соусом высоких слов и благородных жестов.
Айза идёт дальше и даёт совет Елене, который звучит почти как сценарий продолжения сериала: «Не забирай детей и подожди. Полине быстро надоест играть в милашку, и она проявит своё лицо».
Жёстко? Безусловно. Но именно такие реплики вскрывают главное: в этой истории люди устали не от чужих ошибок, а от попыток представить их как подвиг. И именно поэтому к одной женщине применяют микроскоп, а к другой — мягкий фильтр.
«Я ушла, оставив ему дом»
Кульминация — рассказ о разводе.
— «Я ушла, оставив Диме дом. Это всё, что у него есть».
Сказано с интонацией благородства.
Но у публики возникает другой перевод:
Я изменила, но я ещё и молодец, потому что не забрала больше. Контраст с историей Елены Товстик здесь режет особенно сильно.
Одной женщине общество говорит: «Как ты смеешь требовать деньги?»
Другой — аплодирует за «великодушие».
Роман Товстик - философ
Роман в этой истории — персонаж особый. Он почти не повышает голос, говорит спокойным, даже философским тоном и будто бы искренне удивляется, почему вокруг столько шума. Свой уход из семьи, с которой он прожил 19 лет и в которой родилось шестеро детей, он сравнивает с… ядерным взрывом.
«Взрывается бомба, ландшафт чёрный, выгоревший — и вот маленький росточек такой зелёненький пробивается», — рассуждает бизнесмен, словно речь идёт не о разрушенной семье, а о метафоре из мотивационного тренинга.
Отдельный блок интервью посвящён тому, какой Роман вообще молодец. Он демонстрирует Ксении экран телефона с банковскими переводами: 1,4 миллиона рублей, 700 тысяч — ежемесячная поддержка бывшей жены. Товстик — мужчина щедрый, но принципиальный. Именно поэтому он оставляет Елене миллионы… и забирает из дома кофемашину.
Аргумент железный: «Кофе пил только я».
Сам бизнесмен искренне возмущён, что общественность зацепилась именно за этот факт: «Ты оставляешь квартиру за огромные деньги — и этого никто не замечает. А забрал кофемашинку — всё, пиар пошёл».
Человек, который оперирует недвижимостью на Кипре и в Дубае, который делит активы и миллионы, при этом грузит в багажник б/у кофеварку, будто принципиально не желая оставить бывшей жене ни одной мелочи, символизирующей нормальную жизнь. Сейчас, правда, кофемашину вернули. То ли под давлением общественности, то ли потому, что новая спутница могла подарить ему другую.
С разделом имущества — отдельный аттракцион. Елена, оставшаяся с тремя младшими детьми, просит квартиру в Дубае и 150 миллионов рублей. Роман в ответ предлагает «почти такую же», но в горах Италии — и всего 70 миллионов. В Италии он всё равно собирался продавать. «Я не такой уж миллиардер», — скромничает он.
И чтобы окончательно закрепить за бывшей женой образ не жертвы, а злодейки, на стол выкладываются новые «козыри»: ножи, изрезанные фотографии, письма кровью, угрозы. В какой-то момент создаётся ощущение, что речь идёт уже не о разводе, а о подготовке к криминальному триллеру. Так из женщины, переживающей распад семьи, медийно лепят фигуру опасную и почти демоническую — на фоне спокойного, рассудительного мужчины, который всего лишь «выращивает росточки».
Полина Диброва заявила, что опасается за свою безопасность из‑за поведения Елены, которая, по ее словам, ведет себя неадекватно. В связи с этим Роман нанял для Полины охранника. «Лена угрожает и мне, и себе. Если мы с Ромой снова появимся вместе на публике и нас сфотографируют, она грозит покончить с собой. Ей нужен специалист», — отметила Полина.
Финал без победителей
Именно здесь история окончательно перестаёт быть частной и становится показательной. Потому что в одном медийном пространстве существуют две женщины — и к ним применяются абсолютно разные моральные линейки.
Одна остаётся с детьми и пытается защитить свои финансовые интересы — и за это получает клеймо «меркантильной», «скандальной», «жадной».
Другая уходит от мужа к более обеспеченному мужчине — и получает аплодисменты за «благородство» и «человечность».
И в этот момент становится особенно неуютно. Потому что это уже не про конкретных героев. Это про то, как легко общество принимает красиво упакованные слова и как неохотно задаёт неудобные вопросы, если речь идёт о людях с ресурсами, влиянием и правильной подачей.
В таких историях нет чистых героев. Нет однозначно правых.
Ксения Собчак остаётся в роли наблюдателя и катализатора.
Екатерина Гордон — в образе человека, который перешёл грань между борьбой и истерикой.
Елена Товстик — в позиции женщины, которую почему-то защищает весь интернет.
Полина Диброва — в ловушке собственных слов.
И вот после всех этих интервью, реплик, записей и оправданий у меня остался один вопрос.
Не про измены. Не про адвокатов. И даже не про деньги.
А про то, в какой момент мы начинаем принимать удобную версию событий просто потому, что её красиво и уверенно рассказывают.