Настя всегда болела. Сколько себя помню — вечные больницы, таблетки на кухонном столе, мамин шёпот по телефону с врачами. Я привыкла. Мы все привыкли. Жалко было этого вечно больного воробушка, но как не старались поднять ей иммунитет — всё было впустую.
К двадцати годам у неё уже была спина сорокалетней женщины. Гимнастика каждый день, специальный матрас, нельзя поднимать тяжёлое, нельзя долго сидеть, нельзя, нельзя, нельзя. Врачи сразу предупредили: беременность будет испытанием.
Когда Настя вышла замуж за Диму, я была рада. Он хороший, заботливый. Но почти сразу начались разговоры о ребёнке. Его мама намекала. Он сам, может, и не давил — но Настя видела, как он смотрит на чужих детей.
Она забеременела. Далось ей это очень быстро, хотя мы подспудно ждали и тут каких-то проблем, но в этом плане всё прошло идеально. Захотела - забеременела. А вот потом начался ад.
Девять месяцев я наблюдала, как сестра превращается в тень. Токсикоз до двадцатой недели, потом угроза, потом лежала пластом и плакала от боли в спине. Мама практически переехала к ним. Я приезжала после работы, готовила, убирала.
Алиса родилась здоровой. Три двести, розовая, орущая. Чудо.
А Настя после родов начала рассыпаться. Другого слова не подберу. Спина болела так, что она не могла встать ночью к ребёнку. Что-то случилось с тазом, она еле ходила, мелкими шажками, держась за стены. Первые три месяца я ночевала у них через день. Мама — остальные ночи. Дима работал, приходил поздно, падал без сил.
Почти год Настя восстанавливалась. Я помню, как она ревела, делая упражнения. Как кричала от боли, когда расходилась спина. Как я держала Алису, пока мама растирала Насте поясницу.
Но она выкарабкалась. Постепенно начала ходить нормально, потом — брать Алису на руки, хоть только сидя и ненадолго. К полутора годам дочки стала похожа на живого человека.
Мы с мамой всё равно помогали. Каждые выходные — у них. Поднять ребёнка, искупать, вынести коляску. Настя не справлялась одна. Дима старался, но работа есть работа.
Алисе исполнилось четыре.
В тот вечер мы сидели у мамы, пили чай. Настя вдруг улыбнулась как-то странно и сказала:
— Я беременна. Восемь недель.
И тишина. Мама поставила чашку, и та как-то очень громко звякнула о блюдце.
— Как — беременна? — мамин голос сел. — Настя, ты же... врачи же говорили...
— Дима очень хочет сына.
Я смотрела на сестру и не понимала, что она говорит. Какие роды, какой сын? Она в прошлую беременность чуть не померла!
— Ты еле выжила после первых родов, — сказала я. — Ты год восстанавливалась. Ты до сих пор не можешь поднять Алису нормально.
— Я справлюсь.
— Как? Как ты справишься?
— Вы поможете.
Меня как холодной водой окатило.
— Мы поможем, — повторила я медленно. — То есть ты заранее рассчитываешь, что мама опять будет жить у вас. Что я опять буду приезжать каждый день. Что мы опять будем поднимать тебя, твоего ребёнка, тянуть всё это.
— Оксана...
— А где Дима? Который так хочет сына? Он бросит работу? Он будет вставать ночами? Он будет носить тебя в туалет, когда ты опять не сможешь ходить?
Настя опустила глаза.
— Он работает. Ты же знаешь.
— Я знаю. Я знаю, что работает он, а рожаешь и умираешь — ты. А поднимаем тебя — мы.
— Это мой выбор.
— Нет, Настя. Это не только твой выбор. Потому что расхлёбывать его будешь не ты одна. Ты уже сказала, что рассчитываешь на нашу помощь. Наверное, надо было как-то и с нами это обсудить, а не ставить перед фактом.
Мама молчала. Я видела, как у неё дрожат руки.
— Я хочу дать мужу сына, — сказала Настя тихо. — Он так мечтает.
— А ты? Ты мечтаешь лежать полгода пластом? Ты мечтаешь реветь от боли? Ты мечтаешь, чтобы Алиса видела маму, которая еле ползает?
Она вскинула голову:
— Ты не понимаешь. У тебя нет семьи. У тебя нет мужа, который...
— Который что? Который любит тебя так сильно, что готов тебя угробить ради сына?
— Он меня не заставлял!
— Да, Настя. Он просто хотел. А ты просто не умеешь ему отказывать. И почему-то именно мы с мамой должны за это платить.
Мама наконец заговорила:
— Девочки, не надо ссориться...
— Мам, — я повернулась к ней. — Ты помнишь тот год? Помнишь, как ты спала по четыре часа? Как у тебя давление скакало? Как ты похудела на десять кило?
— Помню.
— Ты готова это повторить?
Мама посмотрела на Настю. Долго. Потом на меня.
— Она моя дочь. Я не могу её бросить.
Я кивнула. Встала.
— Хорошо. А я — могу.
— Оксана!
— Нет, Настя. Я тебя люблю. Но на мою помощь можешь больше не рассчитывать. Это твой выбор — пусть будут и твои последствия. Когда ты рожала первого ребёнка, мы ещё не знали, какие будут последствия, сейчас мы всё знаем, поэтому я заранее отказываюсь в этом участвовать.
Я ушла.
За дверью слышала, как Настя плачет. Как мама её утешает.
Я сидела в машине минут двадцать, не могла завестись. Руки тряслись.
Я не жестокая. Я просто устала. Четыре года я жила не своей жизнью. У меня нет отношений — некогда. Нет друзей — некогда. Нет сил — всё уходит туда.
А главное — я смотрю на это и не понимаю. Зачем? Зачем она это делает? Ради мужа, который будет работать, пока она умирает? Ради ребёнка, которого будет растить не она, а мы?
Настя позвонила вечером. Плакала в трубку.
— Ты правда не будешь помогать?
— Правда.
— Я думала, ты меня любишь.
— Я тебя люблю. Именно поэтому я против этой беременности. Но ты взрослый человек. Это твоё тело, твоя жизнь, твой выбор. Вот и неси его сама.
— Ты жестокая.
— Может быть.
Она бросила трубку.
Мама позвонила позже. Говорила тихо, устало.
— Не надо было так, Оксана.
— Как, мам?
— Так резко. Она расстроилась.
— Она расстроилась. А когда ты опять будешь загибаться от недосыпа — это нормально?
Мама помолчала.
— Я не могу иначе. Это моя девочка. Моя больная девочка.
— Ей тридцать лет, мам. Она взрослая женщина. Она приняла взрослое решение. Пусть несёт взрослую ответственность.
— Ты не понимаешь.
Может, не понимаю.
Может, я плохая сестра.
Но я смотрю на маму, которая постарела на десять лет за эти четыре года. На себя — уставшую, одинокую, злую. И понимаю: если я сейчас не остановлюсь, меня не будет. Совсем. Я растворюсь в чужих выборах и чужих последствиях.
Настя родит. Скорее всего. И скорее всего, опять сляжет. И мама опять переедет к ней. И Алиса опять будет расти на бабушкиных руках.
А я буду звонить, спрашивать, как дела. Приезжать на дни рождения. Привозить подарки.
Но ночами дежурить не буду. Носить на руках не буду. Умирать за чужие решения — не буду. А ещё я не хочу видеть, как страдает мама и сестра. Я этого всего уже наелась.