Бывает, что самое честное признание — «я ничем не могу помочь» — начинает носиться как трофей. Особенно в ситуациях, где помощь действительно невозможна, как, например, в попытках стать эмоциональным буфером для человека на грани выгорания. Сказать это вслух кажется актом смелости, сбросом непосильной ноши. Но в этой фразе часто скрывается не облегчение, а иная форма драмы — драматизация собственного бессилия, возведенного в ранг откровения. Проблема не в констатации факта — мы и правда не в силах вылечить чужую усталость. Проблема в том, как это признание затем используется. Из трезвой оценки возможностей оно превращается в ритуальную фразу, которая произносится с особым, почти торжественным чувством. Мы не просто констатируем границы, мы делаем из них сцену, где главный герой — наша честная и страдающая беспомощность. Это уже не освобождение, а новый сюжет, где мы снова в центре, хоть и в роли того, кто «не может». Можно заметить, что подобная честность иногда становится удобной за