Из книги тюремного писателя.

Еще много хуже было положение в Мюнхене. Когда после выздоровления я
выписался из лазарета и отправился в свой запасный батальон, я просто не
узнал нашего города. Куда ни придешь - горе, недовольство и брань. В
самом запасном батальоне настроение было ниже всякой критики. Здесь
влияние оказывало еще и то, что офицеры-инструктора, сами еще ни разу
не побывавшие на фронте, обращались очень грубо со старыми солдатами
и не умели установить с ними сколько-нибудь приличных взаимоотношений.
Солдаты-фронтовики приносили с собою из окопов некоторые особые
навыки, которые были понятны строевым офицерам, но с которыми не
хотели мириться тыловые чины. К строевому офицеру и сами фронтовики
относились с гораздо большим уважением, чем к этапным командирам. Но
независимо от всего этого, общее настроение было чрезвычайно плохим.
Укрывательство в тылу уже считалось в это время образцом высшей
мудрости, а стойкость и выдержка на фронте - признаком слабости и
ограниченности.
Канцелярии кишели евреями. Почти каждый военный писарь был из евреев,
а почти каждый еврей - писарем. Мне оставалось только изумляться по
поводу обилия этих представителей избранной нации в канцеляриях.
Невольно сопоставлял я этот факт с тем, как мало представителей этой
нации приходилось встречать на самих фронтах.
Еще много хуже обстояли дела в области хозяйства. Здесь уж еврейский
народ стал "незаменимым". Паук медленно, но систематически высасывал
кровь из народа. Они захватили в свои руки все так называемые военные
общества и сделали из них инструмент безжалостной борьбы против
нашего свободного национального хозяйства.
Все громче раздавались голоса, доказывавшие необходимость совершенно
безудержной централизации.
В сущности говоря, уже в 1916-1917 гг. почти все производство находилось
под контролем еврейского капитала.
177
И в то же время против кого же направлялась на деле ненависть народа.
С ужасом я убедился в это время, что надвигаются события, которые
неизбежно приведут к катастрофе, если мы не сумеем в последний час
предотвратить их.
В то время как всю нацию обкрадывали и душили евреи, подлинная
ненависть масс направлялась в сторону "пруссаков".
Как и на фронте, здесь решительно ничего не предпринималось против
ядовитой пропаганды. Как будто люди совершенно не догадывались, что
крах Пруссии далеко еще не означает подъема Баварии! Как будто люди не
понимали, что дело обстоит как раз наоборот - что падение Пруссии
неизбежно повлечет за собой и гибель Баварии!
Мне все это причиняло невероятные страдания. Я ясно сознавал, что при
помощи этого гениального трюка евреи только хотят отвлечь внимание от
себя на других. Пока Бавария негодовала против Пруссии и наоборот,
еврей под носом у обеих обделывал свои делишки. Пока в Баварии шла
руготня против Пруссии, еврей организовывал революцию и затем нанес
одинаково решительный удар и Пруссии и Баварии.
Мне было просто нестерпимо наблюдать эту взаимную склоку между
немцами, и я был рад отправиться на фронт. Вскоре же после моего
приезда в Мюнхен я сделал соответствующую заявку о своем желании.
В начале марта 1917 г. я был уже опять в своем полку на фронте.