Море безответно бьется о черные камни, и пена его — словно слезы пучины. Брызги, соленые, как невыплаканное страдание, летят в лицо тому, кто еще смеет смотреть на горизонт. Русалка, спасенная из пасти касатки, дарит спасителю обещание, от которого стынет кровь быстрее, чем от северного прибоя.
Старый Савелий сидел в лодке. Северное море было спокойным и пустым. В сетях, которые он вытянул, не было ничего, кроме тины. Рыбы не было уже неделю. Он посмотрел на свои руки, на узлы на веревках. Руки помнили каждый узел. Год назад море забрало его дочь. Он завязывал узлы и не думал об этом. Ветер был холодным.
Он увидел движение вдалеке. Черный спинной плавник разрезал воду. Касатка. И что-то бледное металось перед ней. Он не раздумывал. Взял весла и стал грести, врезаясь в холодные брызги. Тяжелая сеть зацепила что-то. Он потянул, упершись ногами в днище. В сетях была не рыба.
Она была бледной, как мертвая сайда подо льдом. Ее тело заканчивалось там, где у женщины были бы ноги. Хвост бился о дно лодки с глухим стуком. Глаза были огромными и цвета моря перед штормом. Она схватила его за запястье. Хватка была холодной и сильной, как тиски. Она задыхалась. «Ты… прогнал смерть, — выдохнула она. — Спасибо».
Савелий вытащил ее в лодку. Она лежала на мокрых досках, тяжело дыша. «Ручеяна, — прошептала она. — Меня зовут Ручеяна». Она подняла голову и посмотрела на горизонт. Оттуда ползла белая стена. Не туман, а холодный пар, будто море кипело льдом. «Он идет, — сказала она, и ее голос был хриплым от морской воды. — Долгий прилив. Я хочу отплатить тебе за добро».
Он высадил ее у скал, на пустынном берегу. Она лежала на камнях, и ее хвост поблескивал чешуей в приливной воде, как груда мокрого серебра. Савелий сидел рядом, курил. Ветер рвал дым. «Я видела твою девочку», — сказала она. Он ничего не ответил. Он выпустил дым. «У моего народа есть дар. Не ритуал... Встреча... Можно увидеть тех, кого забрало море. Один раз... Чтобы проститься...».
Савелий молчал. Он верил в море. Оно давало и забирало. Это был закон. Его дочь утонула. Это был факт. Но образ ее, мокрых волос и синих губ, был сильнее любого факта. Он смывал все, как прибой смывает надпись на песке. Он посмотрел на воду у берега. Она была черной и густой, как масло. «Где?» — спросил он.
Они снова были в лодке. Ручеяна сидела на носу, указывала направление. Туман обнял их плотным холодным саваном. Вода вокруг закипела всплесками. Но это были не твари. Из тумана и воды появлялись лица. Бледные лица с большими темными глазами. Русалки. Их были десятки. Сотни. Они молча окружали лодку, плывя рядом. Их взгляды были пустыми и тяжелыми.
Среди них плыла касатка. Огромная. Черная. Ее спинной плавник был высоким, как мачта, и увит длинными темными водорослями, свисавшими, как похоронные венки. Она шла рядом, и ее черный, блестящий глаз смотрел на Савелия. Он видел в этом глазе понимание. Старое и безжалостное...
Ручеяна встала на носу. Она обернулась к нему. «Теперь ты должен ее позвать», — сказала она тихо. И шагнула за борт. Русалки и черная касатка разом расступились. Они открыли перед лодкой гладкую черную гладь воды. Она была темной, как смоль, и неподвижной, как старое зеркало в темной комнате. Тишина стала абсолютной.
Савелий остался один. Давление начало нарастать у него в голове, как глубоководная боль. Черная вода перед лодкой заколыхалась. Забулькала. Из нее поднялась фигура.
Это была его дочь. Такая, какой он нашел ее в тот день на берегу. Ее платье было мокрым и прилипшим. Волосы — темными прядями на бледном лице. Но она улыбалась. Она протянула к нему руку. Ее губы шевелились. «Папа, — донесся шепот, будто из-под толщи воды. — Я здесь... Я здесь...».
Он знал. Он знал, что это ловушка. Он должен был держаться. Держаться за весло в своих руках. За твердое, шершавое дерево. Он стиснул его так, что суставы побелели. Он назвал ее имя один раз, тихо, как молитву: «Марьянушка»...
Образ дочи зашевелился. Ее рот открылся. «Папа!» — позвала она, и ее голос был уже громче, чище. Он превращался в песню. В высокий, зовущий звон, который проникал в кости, как холод. Это было пение сирены. Он слышал его ушами и кожей одновременно.
Он смотрел на ее улыбку. И видел в ней ту же пустоту, что и в глазах Ручеяны. Ту же бездонную, спокойную пустоту моря в штиль. Это была не его дочь. Это было само море. Море, которое все забирает. Оно забрало ее. Теперь оно хотело забрать и его. Хотело, чтобы он сам пришел. Как пришло его время...
Его воля, та старая, соленая, как морской канат, воля — лопнула. Он ахнул, как раненый. Его пальцы разжались. Весло с глухим стуком упало на дно лодки. Он протянул руку. Все тело потянулось к тому бледному призраку. «МАРЬЯНУШКА!» — закричал он. Крикнул так, что горло разорвалось болью...
В этот миг давление исчезло. Пение оборвалось. Образ перед лодкой дрогнул, как отражение на воде, в которую бросили камень, и рассыпался на тысячи мелких бликов. Черная вода снова стала просто водой. Пустой и холодной.
Рассвет был серым и безрадостным. Свет пробивался сквозь туман. Лодку тихо качало на легкой, усталой волне. Савелий сидел на досках на дне. Он не греб. Он смотрел в пустоту перед собой и улыбался. Он улыбался мокрой, бледной девочке, которая теперь сидела с ним в лодке, невидимая для всех, кроме него. Она была здесь. Навсегда.
Лодку медленно несло течением. К берегу или от берега — это больше не имело значения. Он спасся от бездны... Он остался в ней...