Я не удивился, когда узнал, что Надежда Кадышева в этом году осталась без новогодних выступлений. Но не потому, что её песни перестали слушать или билеты больше не продаются. Всё наоборот. Спрос был, гонорары предлагали серьёзные. Доходило до 25 миллионов рублей за вечер. Народная артистка, живая легенда, голос поколений её хотели видеть. Её, а не того, кто рядом.
И вот тут всё и сломалось. На переговорах за артистку начал говорить сын. Григорий Костюк. Он поставил условие. Прямое, без намёков. Или они выходят вместе, или концерта не будет. Никто не согласился. Его фраза «либо вместе, либо никак» разорвала всё. А вместе с этим и образ семьи, который годами казался почти эталонным.
Теперь Кадышева встречает Новый год не на сцене, а в тишине. Ирония в том, что рядом с ней всё равно человек, из-за которого эту сцену закрыли.
Я помню, как один из бывших сотрудников её театра рассказывал о коротком разговоре. Он спросил Григория, кем тот собирается быть. Ответ был таким: «А мне что родители? Я их как капитал рассматриваю. Оставят наследство вот тогда». И это не вырванная фраза. Это суть.
Те, кто близко следит за их историей, не удивлены. Это уже не первая сцена, которую Григорий захватывает. Просто раньше масштаб был поменьше. Сначала это была семья. Потом театр. Теперь гастрольные туры.
Григорий рос в роскоши. У него было всё, кроме отказов. Родители тянули на себе ансамбль, концерты, гастроли, стройку театра. А он получал лучшее. Костюмы, поездки, подарки, внимание. Но не получил главного границ.
Когда ребёнку не говорят «нельзя», он вырастает уверенным, что ему можно всё. Мир делится на тех, кто подаёт, и тех, кто берёт. Причём брать это не просьба, а право.
В 2011-м он женился на Анжелике Бирюковой. Свадьба выглядела как телевизионное шоу. Архангельское, Басков, роскошь. Всё громко, вычурно, красиво. А через пару лет пустота. В 2015-м родился сын. Спустя несколько месяцев Григорий исчез. Без объяснений. Без слов. Просто ушёл, пока жена гуляла с ребёнком.
А потом начался шантаж. За разрешение на выезд ребёнка за границу он требовал деньги. Суммы росли. В какой-то момент речь пошла уже о миллионе. Ребёнка он не видел годами. Суд признал: отцовские права стоит ограничить. Девятилетний мальчик за всю жизнь видел отца дважды.
Вторая жена Габриэлла Мерман. Всё повторилось. Красивые слова. Обещания. Шикарные вечера. Он хотел свадьбу, но платить отказался. Родители девушки оплатили всё и праздник, и медовый месяц. Потом беременность. И снова отъезд. На родах его не было. Даже в город не приехал. А через пару дней его видели в московском клубе без кольца, без признаков заботы.
Ребёнка он не принимал. Отказывался брать на руки, избегал встреч, не знакомил с бабушкой и дедушкой. А на суде заявил, что у него нет детей в этом браке. Для Габриэллы это стало ударом. И не только для неё. Женщины, которые проходили через это, начали говорить.
Потом всплыли истории с долгами. Женщины, подруги, деловые партнёрши рассказывали одно и то же. Сначала симпатия. Потом просьбы. Мол, денег не хватает, подвели партнёры, касса театра пуста. Брал не сто тысяч. Миллионы. Без расписок. На доверии.
Дарья Де Батс одна из тех, кто решилась говорить. Через пару недель после знакомства он попросил полтора миллиона. Потом ещё. В итоге больше двадцати. Всё ушло. Ничего не вернулось.
Григорий контролирует 70 процентов театра. У матери 30. Его имя давно стоит в документах. Он решает, кто выйдет на сцену, кто получит зал, кто войдёт в гастрольный график. Деньги идут через него. Бывшие сотрудники говорят, что он использовал кассу театра как личный кошелёк. Платил за аренду авто, поездки, личные нужды. А потом говорил: «Дырку надо закрыть, организаторы подвели».
Театр в долгах. Он заложен. Финансовые обязательства копятся. Но Григорий продолжает жить так, будто всё в порядке. Он держит всё в руках, включая мать.
С момента, когда имя Кадышевой вновь вошло в тренды, прошло не так много времени. Молодёжь вдруг полюбила народные песни. На фестивалях, в TikTok, на концертах.
Но за этой волной стояла не Григорий. Он просто оказался рядом. И начал выходить на сцену. На концертах Кадышева пела три-четыре песни. Остальное сын. Зрители начали замечать. Жаловались. Возмущались.
Стас Садальский высказался мягко. Мол, странно, что символ русской песни теперь словно на подтанцовке у сына. Отар Кушанашвили сказал жёстче. По его словам, Кадышева выглядит уставшей. А сын живёт за её счёт и тащит её по городам.
Новогодняя история стала символичной. Не из-за денег. Хотя 25 миллионов серьёзная сумма. Но главное момент, когда всё стало очевидно. Надежда Никитична не принимает решений сама. Рядом стоит тот, кто говорит за неё.
Он контролирует театр. Влияет на репертуар. Определяет, с кем и где она может петь. И если раньше это называли семейным делом, сегодня — это ультиматум.
Организаторы сдаются. Зрители отказываются от билетов. А Кадышева всё ещё выходит на сцену. Только уже не по желанию. А потому что надо. Потому что сын так решил.
Я не берусь судить. Это не мой театр. Не мои деньги. Не моя семья. Но я вижу, как одна из самых известных певиц страны теряет лицо. Не в переносном смысле. А буквально. На сцене она всё реже улыбается. Всё чаще молчит. Всё больше людей видит в ней заложницу чужих решений.
Можно называть это заботой. Можно говорить о поддержке. Но это не она держит сына за руку. Это он держит её и не отпускает.
Я не знаю, где проходит граница между семьёй и эксплуатацией. Но кажется, в этом случае она уже давно позади.