История 1:
До сих пор не могу спокойно смотреть на кутью. Это блюдо - смесь зёрен, мёда и мака, которое готовят на поминки и в Сочельник, а для меня кутья ассоциируется с самым страшным вечером в моей жизни, который я провел в деревне у бабушки.
Мне было лет восемь и я обожал бывать у неё под Новый год. Не потому что весело - в её ветхом доме на отшибе, у самого леса, не было даже нормального телевизора, а потому что там для меня городского пацана там был совершенно иной, непривычный мир, где все не так как я привык... Я словно попадал в русскую народную сказку, которые я, кстати, очень любил в детстве... Где дети уходят в лес по грибы и ягоды, где можно встретить дикое животное... И к празднику моя бабушка Настя готовилась не как все: не было оливье и «Иронии судьбы». Вместо этого она за сутки начинала творить свою кутью... Не просто варила пшеницу, а будто готовила самое сложное блюдо, и занималась приготовлением весь день. Она всегда варила три горшка: один маленький, глиняный и два побольше.
— Этот не для нас, - говорила она, указывая на маленький горшок.
—А для кого? - спрашивал я.
—Для тех кто в пути... - загадочно отвечала она и я думал, что говорила она про дальнобойщиков или запоздавших гостей.
Вечером 31 декабря бабушка Настя ставила этот маленький горшок с кутьей, ложку и стакан чистой родниковой воды на крыльцо, на резную лавку. «Чтобы зашли, подкрепились, и шли дальше. У них тоже праздник», - говорила бабушка. Я представлял себе усталых путников в темноте, которые с благодарностью съедят нашу кутью. Это казалось романтичным и добрым...
В тот год выпало много снега, больше обычного. Бабушка, нарядившаяся в тёмное платье, выглядела особенно сосредоточенной. Поставив угощение на крыльцо, она долго смотрела в чёрную даль леса, потом резко перекрестилась и велела мне не выходить из дома до утра, «как бы тебе ни захотелось».
Мы сели у печи, она начала рассказывать старые сказки и семейные истории, но в её голосе была тревога, она ненадолго замолкала, будто уснула, а потом неожиданно продолжала. Меня рано отправили спать, но мне не спалось, а ближе к полуночи я вдруг услышал звук...
Со стороны крыльца послышался тихий, но отчётливый скрежет. Не скрип снега под ногой, а именно скрежет. Раз... Пауза... Другой раз... Я посмотрел на бабушку, которая так и сидела у печи, она поднялась и уставилась на входную дверь.
Потом раздался звон. Звонкий звук ложки о края глиняного горшка. Тинь. Ещё раз. Тинь. Кто-то там ел... Медленно, размеренно.
Я расплылся в улыбке. «Бабушка, смотри, какой-то путник пришёл!» - хотел я прошептать, но увидел её глаза. В них был настоящий страх! Она зыркнула на кровать, где я должен был спать, и прижала палец к губам...
Звуки с крыльца продолжались долго... Кто-то неторопливо доедал бабушкину кутью... Потом послышалось короткое, влажное сопение, будто существо наклонялось к стакану...
Я замер, боясь пошевелиться. Бабушка чуть дышала. Через окно, покрытое морозным узором, на крыльце ничего не было видно, только смутная тень от козырька.
Наконец, скрежет раздался снова. Но теперь он был громче... И ближе. Будто тот, кто ел сошёл с крыльца и теперь стоял прямо под нашим окном! Мне почудилось, что тень за матовым стеклом стала гуще, приняла неясные, ломаные очертания.
И тогда раздался стук. Не в дверь, а в стену... Ровно под нашим окном! Глухой, тяжёлый удар, от которого дрогнула старая рама. Как будто ударили поленом... Потом ещё... И ещё... Не торопясь, с равными промежутками.
Бабушка тихо подкралась к печке, взяла щепоть соли и бросила её в огонь. Крупицы затрещали, вспыхнули синим... Она что-то пробормотала, какие-то слова, которых я не понимал.
Стук прекратился так же внезапно, как и начался. Больше мы не слышали ничего, кроме бешеного стука собственных сердец.
На рассвете, когда небо стало светлеть до серо-стального оттенка, бабушка вышла на крыльцо. Я прильнул к окну и увидел, что горшок был пуст и вылизан до блеска, а стакан сухой, без единой капли. На снегу перед крыльцом, прямо под нашим окном, не было ни единого следа. Только ровная, нетронутая белая пелена.
Она отвезла меня в город тем же утром... Бабушка почти не говорила со мной в дороге. А весной я узнал, что она продала дом и переехала в райцентр к дальней родственнице. Больше в той деревне я никогда не был.
Это был единственный случай когда кто-то действительно пришел угоститься бабушкиной кутьей, при том что она выставляла горшок и стакан каждый год, Кто это был и для чего это делается - мне, естественно, никто не рассказал. Оставляли ли кутью на пороге наши соседи - я тоже не знаю... Но мне дико интересно как это у них повелось, какие события предшествовали этой традиции... Бабушки давно нет, но и при жизни она никогда прямо не говорила о том вечере, все говорила о каких-то путниках или гостях... Из старых жителей там никого не осталось, да и деревня та почти исчезла... Но смириться, что события того вечера останутся для меня тайной очень сложно.
История 2:
Эту историю рассказал мне мой отец, который будучи студентом возвращался из института домой на каникулы...
Декабрь 1999-го. Хаос в стране, дефолт ещё в воздухе, но Новый год как-то отмечать надо... Тем более отмечали миллениум. Я ехал из Москвы в Нижний Новгород, билет был в старый плацкарт с выцветшими занавесками. Вагон был почти пуст - кто в такую ночь поездами мотается?
В моём купе сидел только один пассажир... Мужчина лет пятидесяти, в хорошем, но как будто чужом пальто, с небольшим кожаным саквояжем. Лицо усталое, с тонкими морщинами у глаз, но взгляд пронзительный, синий и холодный, как январский лёд.
— Простите, - сказал он с сильным акцентом. - Я занял ваше место...
Он пересел на свою полку, против хода поезда и мы разговорились. Звали его Микаэль. Говорил он мало, больше слушал, а потом вдруг спросил, глядя в тёмное окно, где мелькали огни празднично украшенного города:
— А что именно вы празднуете? Я понимаю что календарную дату... Но зачем весь этот… шум? Этот обязательный оптимизм?
Я начал лепетать что-то про надежду, про то, что год был трудный, а новый должен быть лучше. Он слушал внимательно, кивая, а потом тихо произнёс:
— Странно... Мы всегда отмечаем тишину. Переход на новый уровень... Не начало, а именно момент между.... Самую тёмную точку ночи. В ней больше… ясности...
Он говорил «мы», и это звучало естественно, как «мы, у себя дома». Но от этого «мы» веяло такой тоской и отстранённостью, будто его «дом» был где-то очень далеко, не в географическом смысле.
Когда по транзисторам проводницы началась новогодняя трансляция, он сморщился, будто от боли.
— Слишком громко, - прошептал он. - Пытаются заглушить тишину будущего... Нельзя его пугать криком...
Потом он посмотрел прямо на меня. Его глаза в полумраке купе казались совсем бесцветными.
— Ваш год, - сказал он вдруг отрывисто. - Он будет годом металла и огня... Вы увидите, как сталь падает с неба и горит под водой. И цифры на бумаге станут важнее еды, а потом придёт тишина. Долгая, сытая тишина, и вам покажется, что так было всегда и такого больше не повторится, но это не так!
Он сказал это без пафоса, как прогноз погоды и меня его прогноз сильно покоробил...
— Это что, гороскоп? - попытался пошутить я.
— Нет, - он слабо улыбнулся. - Это такая… геометрия событий. Волна идёт и мы видим гребень...
Позже, под утро, поезд подъехал к какой-то крошечной, заброшенной платформе с покосившимся фонарём и мой спутник засобирался...
— До свидания! - галатно попрощался иностранец.
— Куда это вы?! Там же ничего нет, - я посмотрел в окно на промелькнувшую темноту.
— Для вас там ничего. Для нас - много всего...
Он пожал мне руку. Его ладонь была сухой и очень холодной.
— Не бойтесь металла и огня. Это просто… такая стадия. С Новым годом...
И он вышел. Поезд остановился лишь на пару минут где-то посреди леса, а потом сразу же набрал скорость и поехал дальше.
Всё это тогда показалось мне бредом сумасшедшего... До августа 2000-го.
Я сидел в общаге и смотрел по телевизору как «Курск» пытались спасти, а в итоге не спасли ни единого человека... Это, как я понимаю, была сталь, горящая под водой, потом «МИГи падали с неба» на Скниловском авиадроме во Львове. А потом и правда началась сытая, апатичная тишина, в которой дефолт и взрывы домов стали казаться какими-то чёрно-белыми, почти нереальными кошмарами прошлого.
Мне интересно кем был этот Микаэль, откуда он ехал и куда направлялся. Я пытался его об этом расспросить, пока мы ехали, но, как мне показалось, на неудобных вопросах он всегда притворялся, что не понимает русского, хотя изъяснялся он очень хорошо. Это была самая удивительная встреча в моей жизни!
История 3:
Тётя Люда была не просто нашей родственницей... Она была семейной аномалией! Худощавая, высокая, с безупречно гладкими волосами, собранными в тугой узел. Она не улыбалась, а «приподнимала уголки губ». Не разговаривала, а «глаголила». Её квартира в брежневской девятиэтажке была стерильна и безлична, как кабинет стоматолога: ни пылинки, ни случайного пятна, ни лишнего предмета. Единственной уступкой уюту был сервант с хрусталём в маленькой комнате, а в нём под стеклянным колпаком - фарфоровый зайчик. Не милый, а вытянутый и жёсткий, с глазами, похожими на две капли запекшейся крови. Мы с сестрой Катей его дико боялись...
Каждый Новый год нас привозили к тете. Ритуал был неизменен. Она встречала нас у порога, целовала в лоб сухими, холодными губами и говорила: «Поздравляю с наступающим. Прошу не шуметь и не баловаться». Вечер тянулся в мучительной тишине, нарушаемой только звоном посуды и скрежетом ножек стула по деревянному полу.
А потом, ровно в одиннадцать, она произносила: «Детская программа»... Это означало, что нас двоих уведут по длинному тёмному коридору в самую дальнюю маленькую комнату. Там стоял старый диван, торшер с жёлтым абажуром (который никогда не работал) и тот самый сервант с зайчиком.
— Дети, вы знаете почему елку наряжают шарами? -спрашивала на прощанье тетя. - Чтобы слепые ангелы старого года находили дорогу во тьме... А чтобы они прошли мимо ваших кроватей, нужно им дать знакомый звук! Давайте запишем ваш смех на всякий случай?
Не дождавшись нашего смеха, она запирала нас на ключ и мы оставались одни в синеватом свете уличного фонаря, пробивавшегося сквозь морозные узоры на окне. Нас не пугала темнота... Нас пугала эта комната и тот зайчик, чьи глаза, казалось, следили за нами из-под стекла.
Ровно в полночь, когда из-за двери доносился приглушённый бой курантов и сдержанный звон бокалов, начиналось это...
Дверь в комнату была с филёнками и стеклянной вставкой, завешанной плотной тканью... Несколько небольших стеклышек в двери не хватало и в полночь в одно из них медленно, будто нехотя, просовывалась рука. Не кисть, а именно рука до запястья, одетая в толстую белую варежку из грубой шерсти. Варежка была старинной, с вытянутым, бесформенным большим пальцем и неким тёмным, маслянистым пятном у кончиков.
Она не махала. Она совершала одно и то же движение: медленно сжималась в кулак, потом расправлялась, шевеля пальцами, будто что-то ощупывая в воздухе нашей комнаты. Длилось это секунд тридцать... Потом на пол падали конфеты, будто сыпались из рукава, и рука так же медленно убиралась... За дверью слышался тихий, шершавый звук - не шаги, а скорее шарканье, будто кто-то в тех же варежках тянул по полу что-то тяжёлое...
Мы с Катей вжимались в диван, замирая... Даже не думая о том, чтобы поднять с пола конфеты...
Однажды уже в десятилетнем «смелом» возрасте, я сказал шепотом: «Это Дед Мороз?» Катя, которой тогда было восемь, только покачала головой, глаза её были полны ужаса. Она догадывалась, что Дед Мороз не бывает таким.
После того как звуки за дверью стихали, наступала тишина минут на пятнадцать. Потом щелкал замок, и мы, уже дрожа от холода и страха, могли покинуть комнату. Мы вставали собирали конфеты... И все они были не обычные, типа Мишки в лесу или Красная шапочка, а редкие, «взрослые»: «Белочка» в золотистой фольге или «Красная Москва» в синем целлофане. Мы собирали их, выходило примерно по три-четыре на брата, и выходили в зал.
Взрослые после полуночи выглядели не весёлыми, а измождёнными. Отец молча курил на балконе, мама сидела задумчивая... Тётя Люда же казалась… наполненной. Она разливала коньяк и говорила что-то вроде: «Получили гостинцы от зайчика?»... Потом мы уезжали домой.
Традиция умерла вместе с тётей Людой. После её похорон мы с Катей, уже подростками, помогали маме разбирать ее вещи. В нижнем ящике её невероятно аккуратного комода, под стопкой накрахмаленных простыней, мы нашли свёрток. В нём лежали несколько пар одинаковых белых варежек, вывязанных плотной, несовременной вязкой. И одна пара, отдельно завёрнутая в чёрный шёлк, с тем самым знакомым пятном...
Мы показали их маме. Она побледнела и быстро сунула обратно.
— Выбросьте. Не ваше дело. У тёти… детство выдалось трудное. У неё свои причуды были.
Больше мы не спрашивали. Но иногда, когда мы с Катей, уже взрослые, встречаем Новый год вместе, мы вспоминаем ту комнату, грубую варежку с пятном. Мы вспоминаем обмен - наше испуганное молчание на редкие конфеты у порога, которые в другие дни нам никогда не покупали. Наше детское недоумение - на её странное, почти волшебное успокоение. И мы понимаем, что тётя Люда не просто заключала нас в комнату. Она включала нас, без нашего согласия, в какой-то свой личный, тщательно охраняемый ритуал.
И тот фарфоровый зайка под колпаком, кажется, был не украшением. Он был свидетелем... И единственным, кто знал настоящие правила той новогодней игры, в которую нас заставили играть, а мы не смели даже возразить...