Валерий Попов. Михаил Зощенко. Беспризорный гений
Поэт когда-то сказал «над вымыслом слезами обольюсь», а тут впору обливаться слезами над реальными перипетиями судьбы. Писатель, чья слава в 20-30-е годы была настолько велика, что письма приходили мешками, по стране гастролировали его двойники, а за книжками выстраивались очереди, последние годы жизни провел в такой опале, что не каждый знакомый решался подойти поздороваться.
В каком-то смысле Зощенко еще повезло, что его не арестовали и не расстреляли, как многих других. А ведь могли бы, обвинения с сороковых годов звучали серьезные. Формально сломала писательскую карьеру публикация одной абсолютно не-зощенковской повести «Перед восходом солнца». Мастер коротких сатирических рассказов вдруг предстал перед читателем рефлексирующим человеком, пытающимся проанализировать свою жизнь. Но самокопание или даже саморазоблачение - жанр для страны, определившей для литературы только одно направление - соцреализм, и противоестественный, и враждебный. Повесть печатают в журнале «Октябрь» в 1943 году и она сразу вызывает волну критики. В 1944-м Зощенко разнесли (как он посмел в годы войны писать о себе!), а в 1946-м Зощенко (и Ахматову, которую после Победы начали публиковать) "выпороли" постановлением ЦК за безобидный детский рассказ «Приключения обезьяны», а потом еще раз - после того, как писатель в разговоре с некими английскими студентами не согласился с прозвучавшими в его адрес обвинениями Андрея Жданова. ("Только подонки литературы могут создавать подобные «произведения», и только люди слепые и аполитичные могут давать им ход. Зощенко с его омерзительной моралью удалось проникнуть на страницы большого ленинградского журнала и устроиться там со всеми удобствами".)
Почти до самой смерти в 1958-м Зощенко фактически вычеркнут из литературы и жизни. Он вырезает подметки, распродает мебель, переводит финских писателей, пытается (безуспешно) писать пьесы для театра, какую-то помощь оказывают немногочисленные не отвернувшиеся от него друзья. Он умрет на руках у жены на своей даче в Сестрорецке, часть которой пришлось сдать, и похоронят его на местном кладбище, а не на Литераторских мостках, как было бы должно. Власть, хоть и поменялась, но так и не простила писателю его независимость.
После смерти Зощенко - его жена Вера Владимировна (отношений у них не было практически всю жизнь, романы, о которых оба знали, были и у Михаила Михайловича, и у Веры Владимировны) мечтала создать в их сестрорецком доме литературный музей. Но не случилось, в начале 90-х дом сгорел. И все же музей появился: в последней квартире Зощенко, в писательском доме на канале Грибоедова. В комнате мужа Вера Владимировна сохранила всю обстановку.
Ольга Берггольц. "Я пишу здесь только правду". Из дневников. 1923-1971 (составитель Наталия Соколовская)
Почти три месяца ушло у меня на дневники Ольги Берггольц, настолько тяжелое это чтение. Останавливаться и откладывать книгу приходилось не только из-за блокадных страниц, но и из-за сверх-откровенности автора: Берггольц, не стесняясь, описывает настолько интимные моменты и переживания, что это заставляло чувствовать себя человеком, подглядывающим в замочную скважину. Себя она, к слову, не щадит. Признается в слабостях и ошибках, уже в сороковые пишет о своей болезненной зависимости от алкоголя.
Периодически мысль проскакивала: была же возможность что-то убрать, вычеркнуть из текста, понимая, что посмертный интерес к записям будет велик, но нет, поэтесса не убирает ничего и до конца следует своему принципу «писать только правду».
Вообще интересно наблюдать, как менялся сам человек за эти почти полвека. В первых записях 13-летняя девочка пишет про веру в Бога, потом так же уверует в комсомол и партию, будет отстаивать партийные интересы и даже поддержит кампанию против бывшего мужа Бориса Корнилова. После собственного ареста в 38-м у Берггольц резко меняется взгляд на происходящее. Она, как и многие другие, не может понять, почему советская власть ведет себя так «не по-ленински»? Ну а дальше она все больше и больше уличает власть во лжи, пишет об этом в годы блокады, а после войны, когда надежды на то, что в стране что-то изменится, не оправдались, - это уже лейтмотив всех записей.
Кстати, показательна история блокады. Берггольц, пережив самую тяжелую зиму 41-42 года, улетает в Москву к сестре, где проведет пару месяцев. Там она понимает, что в столице ничего не знают о реальном положении в Ленинграде, ни о голоде, ни о многочисленных смертях. К этому времени Жданов своим постановлением запрещает прием индивидуальных посылок ленинградцам, из диагнозов исчезает дистрофия. Это так – в качестве примера. И такого расхождения между реальной жизнью и жизнью рисованной в дневниках очень много.
В конце сороковых, после «Ленинградского дела», Берггольц боится нового ареста, она пьет постоянно, в начале 50-х ложится в клинику. Но лечение не помогает, и запои будут сопровождать ее всю оставшуюся жизнь.
В общем, читая дневники, понимаешь, что перед тобой живой человек, мятущийся, с оголенными нервами, а не тот «забронзовевший» символ «ленинградской мадонны» и «голоса блокады». Жутко и жалко. Жалко загубленную жизнь и талант, который в полной мере так и не смог реализоваться.
Ольга Берггольц. Дневные звезды
Читал "Дневные звезды" и думал, КАКИМ писателем могла бы стать Берггольц, если бы не цензура - внешняя и внутренняя. В книге воспоминаний Ольга Федоровна лишь намекает на некоторые вещи (о своем аресте - ни слова, так, какие-то "события 1937-1939 гг"). И исповедь автора - а это, несомненно, исповедь - получилась как будто с купюрами: тут высказалась, там умолчала. Но это если знаешь, что пережила Берггольц. Хотя и этот, изложенный в четырех рассказах, поток воспоминаний впечатляет.
Яркие картинки детства дореволюционного и двух лет жизни в Угличе, куда мать увозит их с сестрой от петроградского голода 18-21 годов. Блокада Ленинграда - не через себя, а через отношения с отцом (и отношением к отцу). Поездка в Углич уже будучи взрослой. Рассказ о повлиявших на нее поэтах (Лермонтов, прежде всего). И разговор о Главной своей книге, которую Берггольц так и не напишет.
Но, как мне кажется, Главной ее книгой стали ее дневники. Их стоит прочесть обязательно. Они дополнят те умолчания, к которым Берггольц пришлось прибегнуть в автобиографических "Дневных звездах".
Эдуард Лимонов. Москва майская
Сам факт выхода этой книги должен был стать сенсацией, но почему-то не стал. Несколько публикаций в интернете - и все. Хотя таких историй практически не бывает. В мае издательство "Альпина. Проза" выпустило считавшийся утраченным роман Эдуарда Лимонова "Москва майская". Выглядит это отчасти как отложенная мистификация: Лимонов умер пять лет назад, но факт остается фактом. В США, в архивах советского писателя-диссидента Андрея Синявского, нашли машинописную рукопись, которой, по мнению самого Лимонова, растопили камин в Париже.
Основные события романа развиваются в три майских дня, с 18 по 20 мая 1969 года. Главный герой – все тот же Эдичка – Эдуард, Эдка, Эд Лимонов. Талантливый и нахальный поэт из провинциального Харькова приезжает покорять литературную Москву. В столице поэт живет на съемных квартирах, временами у друзей, зарабатывает шитьем брюк и сумок, которые его подруга продает в ГУМе, и при этом активно – через харьковских земляков – завязывает связи с московской литературной богемой.
Нынешнему читателю, конечно, придется поднапрячься и постоянно справляться в википедии, кто все эти люди, с которыми пересекается Эд. Среди героев книги – художники Илья Кабаков и Анатолий Брусиловский, поэты Леонид Губанов, Юрий Кублановский, Владимир Алейников и прочие собратья по легендарному СМОГу (СМОГ - «Самое Молодое Общество Гениев», литературное объединение, просуществовавшее чуть больше года в 1965-1966 гг), Вагрич Бахчанян, Евгений Кропивницкий, Генрих Сапгир и многие-многие другие. Но если не полениться и дополнить текст Лимонова справочной информацией, то открывается панорамный вид на Москву конца 60-х – и не только андеграундную: чем жили, что ели-пили, по каким улицам ходили, и даже такие детали, которых не найдешь ни в одном справочнике.
Чем интересен роман?
Во-первых, «Москву майскую» можно в определенной степени воспринимать как личный дневник Эдуарда Лимонова периода 1967-69 годов.
Во-вторых, даже при том, что многие описанные места не сохранились, по маршрутам из «Москвы майской» можно ходить и сейчас.
И, в-третьих, на последних страницах романа яркие приметы нынешнего времени. Несколько предложений вымараны. Остается только догадываться, от какой информации нас решили защитить.