✋ Жизнь не всегда проста, но у нас есть один секретный инструмент — юмор. Он помогает пережить трудные моменты, сгладить острые углы и сохранить веру в лучшее.
Смех работает как маленькая терапия: меняет восприятие, снимает напряжение и дает силы двигаться дальше.
Поэтому предлагаю ненадолго отвлечься и зарядиться позитивом. Ниже вас ждет подборка ярких мемов — те самые картинки, что умеют моментально поднимать настроение.
Но есть и особенность: среди них написана мудрая притча. Её обязательно нужно прочитать до конца. Поверьте, она стоит того: вы не только улыбнётесь, но и возьмёте с собой важную мысль. 😉
Притча: «Река, текущая вспять»
Знаешь, бывает такое состояние души, будто ты — это старое, полузаброшенное устье широкой реки. Вода в тебя вливается — медленная, тёплая, густая от ила и опавших листьев, — но никакой силы в этом движении уже нет. Она просто растекается по низкому берегу, образуя тихие, заросшие камышом плёсы, где неподвижно стоят отражающиеся облака. Кажется, будто и небо, и земля, и твоё собственное сердце застыли в одном огромном, бездонном зеркале. И в этой зеркальной глади так тихо, что слышно, как от времени отслаиваются чешуйки ржавчины на твоей собственной душе.
Именно в таком устье и жила Арина.
Её дом стоял на самом краю села Подстежье, там, где улицы уже сдавались, расползались в отдельные, чуть покосившиеся избы, а дальше начинался простор — луг, плавно спускавшийся к реке Светличной. Река была широкой, ленивой и молчаливой. Говорили, когда-то она несла свои воды бойко, крутила жернова двух мельниц, несла плоты и лодки. Но что-то изменилось в её течении, что-то замедлилось в самой её глубинной сути. Теперь она походила на длинное, извилистое озеро, которое лишь из вежливости делало вид, что куда-то течёт.
Дом Арины был таким же. Небольшой, бревенчатый, с окошками, в которых стекла, отливаясь на закате синеватым свинцом, казались глазами глубоко уснувшего существа. Скрип половиц под ногами был не жалобным, а каким-то усталым, будто доски вздыхали: «Опять. Снова. Зачем?» Запах в доме был сложный, многослойный: сухие травы, висевшие пучками у печки, давали горьковатую, пыльную ноту; воск от редкой свечи — тонкую, праздничную, но припорошенную грустью; а основа всего — это был запах старого дерева, пропитанного временем, дымом и тишиной.
Сама Арина не могла сказать, когда именно река внутри неё остановилась. Не после одной большой беды, нет. Скорее, это был медленный процесс, похожий на то, как песок незаметно затягивает русло. Сперва исчезло ожидание завтрашнего дня — оно перестало отличаться от сегодняшнего. Потом краски мира стали чуть тусклее, будто кто-то подёрнул их лёгкой, серой вуалью. Звуки — приглушённее. Даже чай, заваренный из любимых лесных трав, потерял свой аромат и стал просто тёплой водой. Жизнь превратилась в набор бережных, неторопливых ритуалов: вскипятить самовар, подмести порог, вынести крошки птицам, долго смотреть на реку, где в воде неподвижно стояли такие же неподвижные отражения облаков.
Она не была несчастна. В несчастье есть страсть, есть жар. В ней не было ничего. Только тихая, ровная, как водная гладь, усталость. Надежда когда-то жила в ней маленьким, звонким родничком. Теперь родничок иссяк, и на его месте осталась лишь небольшая, гладкая ямка, выстланная холодным камнем.
Однажды, ближе к вечеру, когда солнце висело над дальним лесом огромным, расплющенным алым блином и весь мир купался в медовом, густом свете, Арина вышла на крыльцо. Воздух был тёплым, влажным, пахнущим цветущим иван-чаем и нагретой за день землёй. Она села на ступеньку, чувствуя под ладонями шершавую, выщербленную временем древесину. И вдруг её взгляд, скользящий по привычной картине, наткнулся на нечто необычное.
У самого края воды, там, где начинались камыши, лежал предмет. Не палка, не обломок, а что-то рукотворное. Что-то темное и продолговатое. Любопытство — чувство, которое она уже и забыть успела, — шевельнулось в ней тихо, как первая пузырьковая струйка на дне давно спящего источника. Она спустилась с крыльца, её босые ноги ощутили прохладу примятой травы, потом влажный, податливый песок берега. Подошла ближе.
Это была лодка. Маленькая, плоскодонная, явно самодельная. Её борта были выструганы грубовато, но с любовью — видно было, как старался мастер, чтобы линии были плавными. Краска, когда-то синяя, теперь облупилась, обнажив седое, посеревшее от воды дерево. На носу кто-то вырезал имя: «ЛУЧИНКА». Буквы были неровными, детскими. Лодка лежала на боку, наполовину в воде, наполовину на берегу, будто выдохнувшись после долгого пути. Внутри неё, на самом дне, стояла лужица дождевой воды, в которой плавала утонувшая мушка и отражалось кусочек неба.
Арина обошла лодку кругом. Ничьих следов вокруг, кроме птичьих, не было. Откуда она взялась? Выше по течению селений не было, только лес подступал к воде вплотную. А течение… течения почти не было. Как эта «Лучининка» могла приплыть?
Она присела на корточки, протянула руку, коснулась борта. Дерево было прохладным, влажным, живым под пальцами. И в этот миг, откуда ни возьмись, подул лёгкий, едва уловимый ветерок. Он пробежал по камышам с сухим, шелестящим шёпотом, коснулся её щеки и на мгновение закрутил на поверхности воды у носа лодки маленькую, стремительную воронку. Вода замутилась, песок со дна поднялся бурым облачком, и в этом облачке что-то блеснуло.
Арина наклонилась ниже. В мутной воде, на самом дне лужицы внутри лодки, лежал небольшой, округлый камень. Но не простой. Сквозь слой ила и песка проступал тусклый, но несомненный блеск. Она осторожно, двумя пальцами, выловила его. Камень был гладким, отполированным водой, размером с голубиное яйцо. Она протёрла его подолом платья. И тихо ахнула.
Это был кусочек горного хрусталя. Не идеально прозрачный, внутри него застыли молочно-белые дымчатые узоры, будто пойманные и замороженные клубы тумана. Но когда она повернула его к закатному солнцу, камень ожил. Из его глубины, из самого сердца, родился слабый, дрожащий лучик света. Он был неярким, робким, но абсолютно живым. Он дрожал у неё на ладони, как крошечное, хрустальное сердце, вдруг забившееся после долгого сна.
И в этот миг Арина услышала голос. Нет, не ушами. Где-то глубже. Он прозвучал не в тишине вечера, а в тишине её собственной души. Тихо, но с невероятной чёткостью, будто кто-то произнёс слово прямо у неё в затылок:
«Донеси».
Она вздрогнула, чуть не выронив камень. Оглянулась. Кругом никого. Только река, луг, дом и алое, угасающее небо. «Донеси? Куда? Зачем?» — пронеслось в голове. Но голос умолк, оставив после себя лишь странное, щемящее чувство — не страха, а… долга. Как будто ей, старой, уставшей Арине, кто-то вручил самое важное в мире поручение. И от этого поручения, от этого холодного камня на её горячей ладони, по телу разлилось странное тепло. Оно было похоже на первую рюмку горячего чая после долгого стояния на морозе — не сразу, а постепенно, от центра груди к кончикам пальцев.
Она сжала хрусталь в кулаке. Блеск пропал, но ощущение тепла и странной, непонятной цели осталось. Она посмотрела на лодку. «Лучининка». На камень, который лучился изнутри. На широкую, спящую реку, уходящую вдаль, в синеву вечереющего леса.
И вдруг ей стало ясно. Совершенно ясно, безо всяких сомнений. Надо плыть. Вверх по реке. Туда, откуда пришла эта лодка. Туда, где, быть может, этот камень родился. Это был не голос разума, это было знание, пришедшее из самой глубины, из того самого места, где когда-то бил родник.
«Это безумие, — прошептала она сама себе. — Старая, глупая. Лодка старая, вёсел нет. Да и куда плыть?»
Но ноги уже несли её обратно к дому. Не бегом, нет. Твёрдым, решительным шагом, каким она не ходила уже много лет. Внутри что-то щёлкнуло, как щёлкает замок, когда ключ наконец-то поворачивается после долгих попыток. Она вошла в дом, и уже по-другому — не как в склеп, а как в пристанище перед дорогой. Быстро, почти лихорадочно, собрала узелок: краюху чёрного хлеба, завернутую в чистую тряпицу, горсть сушёных яблок, спички в жестяной коробочке, чтобы не отсырели, да небольшой медный котелок. Надела потрёпанный, но крепкий плащ, на голову повязала платок. Взяла с гвоздя у печки нож с костяной ручкой — старого, верного друга.
На пороге остановилась, оглядела свою тихую, застывшую жизнь. Полумрак, знакомые тени, запахи покоя. И поняла, что не прощается. Она… оставляет это всё здесь. Как оставляют зимнюю одежду, уходя в летний лес.
Вернулась к лодке. Камень, зажатый в кулаке, отдавал в ладонь странной, вибрирующей теплотой. Она перевернула «Лучининку», чтобы вылить воду. И под ней, прибитое к днищу сыромятным ремешком, лежало короткое, грубое весло. Знак. Ещё один знак.
С трудом, кряхтя, столкнула лодку на воду. Дно мягко шлёпнулось о гладь, подняв круглую рябь, которая поплыла к берегу, нарушая идеальную зеркальность. Арина осторожно, держась за борта, шагнула внутрь. Лодка качнулась, приняв её вес, и замерла. Она села на середину скамьи, взяла весло, неумело ткнула им в песчаное дно. Лодка дрогнула и медленно, лениво, отплыла от берега.
Оглянулась. Её дом, село, весь знакомый мир медленно уплывали назад, уменьшаясь, становясь плоским, как нарисованная картинка. Сердце сжалось на мгновение от привычной тоски. Но тут ладонь, сжимающая хрусталь, снова отдала тепло. И Арина повернулась лицом вперёд, к реке, к лесу, к незнакомому вечеру.
Она сделала первый гребок. Вода сопротивлялась вяло, густо, будто она гребли не по воде, а по жидкому мёду. Но лодка послушно подалась вперёд. Второй гребок. Третий. Ритм начал зарождаться сам собой — неуверенный, сбивчивый, но живой. Звук всплесков был единственным, что нарушало тишину.
Так началось её путешествие. Путешествие не в поисках чего-то. А потому, что голос сказал: «Донеси». И потому, что камень в её руке, казалось, слабо, но верно тянул её вверх по течению, к своему началу.
Она плыла, и берега медленно плыли навстречу. Сперва знакомые — луга, редкие ольхи, кусты шиповника. Потом лес начал смыкаться над рекой, становясь выше, темнее, таинственнее. Вода под лодкой потемнела, став из жёлто-зелёной почти чёрной, но удивительно прозрачной. Видны были опавшие на дно листья, похожие на затонувшие корабли прошлой осени, и длинные, изумрудные пряди водорослей, которые тянулись по течению, как волосы русалки.
Арина гребли, и странное дело — усталости не было. Вернее, была усталость мышц, непривычных к такой работе. Но внутри… внутри булькало, шевелилось, пробуждалось что-то давно забытое. Это было похоже на то, как разминают затекшую, отсиженную ногу — больно, но и радостно от того, что чувство возвращается.
Солнце скрылось за лесом совсем. На небе, узкой полоске между чёрными стенами елей и сосен, зажглись первые, робкие звёзды. Их свет был таким холодным и далёким. Но у Арины был свой свет. Она разжала ладонь. В сумраке хрустальный камень светился уже явственнее. Из его глубины струился мягкий, молочно-белый свет, который освещал её ладонь, борта лодки, кончик весла. Он не прогонял тьму, нет. Он жил внутри неё, как живёт светлячок в густой траве — маленький, но не сдающийся.
Она плыла, держа камень перед собой, как крошечный фонарь. И в его свете мир преображался. Вода вокруг носа лодки начинала искриться, будто в ней просыпались тысячи крошечных серебряных рыбок. Стволы деревьев на берегу, освещённые косо, обретали рельеф, показывали морщины коры, тайные дупла. Даже звуки стали другими: всплеск весла стал звонче, шорох в лесу — осмысленнее.
Она плыла долго, не зная времени. Руки сами нашли ритм. Мысли, которые долгое время были вялыми, как та вода в устье, теперь закружились, заструились. Вспоминалось детство. Отец, который учил её различать голоса птиц. Мать, певшая тихие песни за прялкой. Первая, страшная и прекрасная, любовь к парню с соседней деревни, ушедшему на войну и не вернувшемуся. Вся её жизнь пронеслась перед глазами не как тяжкий груз, а как река — с быстринами, плёсами, поворотами. И она поняла, что остановилась, застряла в самом тихом, самом глубоком плёсе, приняв его за конец пути.
А что, если это не конец?
Лодка мягко наткнулась на что-то. Арина вздрогнула, вынырнув из воспоминаний. «Лучининка» упёрлась носом в песчаную отмель у самого берега. Плыть дальше в темноте было неразумно. Она вытащила весло, выбралась на берег, ноги провалились в холодный, рыхлый песок. Вытащила лодку повыше, привязала верёвкой к корню старой, поваленной в воду ивы.
Развела небольшой костёр из сухого валежника. Огонь вспыхнул, затрещал, отбросив на воду и лес пляшущие, оранжевые тени. Запах дыма, смолистый и острый, смешался с запахом влажной земли и ночных цветов. Арина села на песок, подстелив плащ, согрела над огнём озябшие руки. Достала хлеб, отломила кусок. Он казался невероятно вкусным. Яблоки хрустели на зубах, отдавая концентрированной сладостью лета.
Она смотрела на огонь, на тёмную воду, на звёзды, которые теперь виделись сквозь кружево листвы. И впервые за многие годы почувствовала не пустоту, а… ожидание. Тихое, спокойное, но живое. Как будто завтрашний день наконец-то отличался от сегодняшнего. Он был загадкой. А загадка — это уже не скука.
Перед сном она снова разжала ладонь, посмотрела на камень. Он светился ровным, внутренним светом, не меркнущим от пламени костра. «Кто ты? — мысленно спросила она его. — И куда мы идём?»
Камень, конечно, молчал. Но в его молчании была не пустота, а глубина. Глубина, которая, казалось, хранила ответы на все вопросы. Арина зажала его в кулаке, легла на плащ, укрывшись вторым полой. Засыпая, она слышала, как где-то далеко, в глубине леса, кричит сова — длинно, печально и мудро. И этот крик был не страшен. Он был частью мира, в котором она снова училась жить.
Первый шаг был сделан. Первая ночь вне дома — прожита. А где-то там, впереди, текла река. И она, Арина, плыла по ней. Вспять. Навстречу своему собственному истоку.
Эта история — о том, что надежда не приходит извне, как дар или случайный луч. Она рождается в кромешной тишине отчаяния из единственного, самого тяжкого решения — пошевелиться. Из первого шага, сделанного в полной темноте, когда кажется, что идёшь в никуда.
Этот шаг — и есть первая, едва уловимая вспышка. А следующий — делает её чуть ярче. И вот уже твоя собственная, дрожащая тень на стене становится знаком, что ты ещё жив, что ты движешься. Путь не освещают — его освещают тобой.
И когда ты наконец останавливаешься, чтобы перевести дух, оглядываешься и видишь: озарённой оказалась не только тропа позади, но и пространство впереди. Потому что свет, которому неоткуда больше было взяться, кроме как из глубины твоего собственного, отчаявшегося сердца, уже живёт в тебе.
Он стал твоим дыханием, твоим пульсом, тихим, но не гаснущим огнём в груди. И больше никакая тьма не сможет поглотить тебя целиком, потому что ты сам теперь несешь в себе неугасимую искру рассвета.
ВСЕ ЛУЧШИЕ МЕМЫ и ПРИТЧИ - ЗДЕСЬ 👇
.
Друзья, если вам нравятся мои публикации - вы можете отблагодарить меня. Сделать это очень легко, просто кликайте на слово Донат и там уже как вы посчитаете нужным. Благодарю за Участие в развитии моего канала, это действительно ценно для меня.
Поблагодарить автора - Сделать Донат 🧡
.