В трехкомнатной квартире, больше похожей на муравейник, кипела жизнь, доведенная до точки кипения. Петр и Екатерина, когда-то страстно любившие друг друга, теперь походили на двух измученных, вечно огрызающихся дикобразов. Виной всему была не только вечная нехватка денег, четыре ребенка (два школьника и двое дошколят), но и титаническое давление двух фронтов: материнских.
Тёща Галина, дочь покойной бабы Нюры, была женщиной с претензией. Она жила в самой большой комнате, которую называла «салоном», и свято верила, что ее зять Петр – неудачник, не сумевший обеспечить ее дочь. Каждый ее вздох говорил: «Я отдала тебе цветок моей жизни, а ты его в горшке с трещиной выращиваешь». Она постоянно напоминала о «высоких стандартах», которые привила ей мать, та самая баба Нюра, строгая учительница из прошлого.
Свекровь Валентина, дочь бабы Фроси, напротив, была женщиной «от земли». Прожив тяжелую жизнь с мужем-алкоголиком, она видела в квартире спасение и тихо ненавидела тёщу за ее «воздушные замки». Она ютилась в маленькой комнатке с двумя старшими внуками и все говорила сыну: «Петя, держись, главное – чтоб крыша над головой была. Моя мама, Фрося, царство ей небесное, всю жизнь за эту крышу боролась». Баба Фрося была известна на всю округу своей крутостью и умением выживать.
А тесть Александр и свёкор Виктор были живыми призраками этой истории. Оба — хронические алкоголики, они появлялись в квартире, как стихийное бедствие: вонючее, требовательное и опустошающее холодильник. Их терпели, потому что «куда их девать?», но их присутствие было солью на раны и без того напряженных отношений.
Наследство пришло как гром среди ясного неба. Одновременно. Оказалось, что баба Нюра, скопившая за жизнь, оставила Гале ветхий, но собственный дом в деревне под городом. А баба Фрося, к всеобщему удивлению, оказалась владелицей крошечной, но ликвидной однокомнатной квартиры в старом фонде в самом городе, которую она сдавала тайно ото всех.
Радости не было. Началась война.
Тёща Галина заявила: «Деревянный дом – это родовое гнездо, мы его продадим и наконец-то купим приличную квартиру, чтобы дети не росли в этой конуре! Или переедем туда! А ваша однушка – это просто каморка, ее на мелочи пустим».
Свекровь Валентина парировала: «Какой переезд? Однушка в центре – это золотая жила! Ее сдадим, и у семьи будет стабильный доход. А ваш сарай в деревне только ремонта потребует! Держись, Петя, за то, что есть!»
Петр и Екатерина оказались меж двух огней. Петр, уставший от вечного высокомерия тещи, в душе был на стороне матери, но боялся обидеть Катю. Екатерина, измученная вечным нытьем свекрови о тяжелой доле, понимала, что рациональнее — городская квартира, но не могла предать мать, которая одна ее вырастила.
Их собственные отношения трещали по швам. Каждый разговор о наследстве заканчивался криком: «Твоя мать!..» — «А твоя!..». Дети забивались в углы, громко включали телевизор, чтобы не слышать ссор.
Кульминация наступила, когда в квартиру, почуяв «денежку», вломились оба отца — тесть и свёкор. Пьяные и агрессивные, они устроили дебош, требуя свою «законную долю» на выпивку. В хаосе опрокинули стену с детскими рисунками, разбили старую вазу — единственную память о бабе Нюре.
И тут случилось неожиданное. Видя, как плачут дети и как два «деда» готовы разнести все вдребезги, Галина и Валентина набросились на них в унисон. Тёща, с неожиданной яростью, вытолкала своего супруга в подъезд, приговаривая: «Чтоб ты сдох, проклятый! Моя мама тебя на порог не пускала, и я не пущу!». Свекровь, рыдая, била своего Виктора сумкой по спине: «Уходи! Ты всю жизнь отнял у меня и у Пети! И у его бабки Фроси отнял!».
Когда дверь захлопнулась, в квартире воцарилась оглушительная тишина. Две женщины, запыхавшиеся, в растрепанных волосах, смотрели друг на друга. И в этом взгляде впервые было не ненависть, а усталое понимание. Они обе были заложницами мужей-неудачников, обе потеряли матерей, обе хотели лучшего для детей и внуков, но видели этот путь по-разному.
Петр и Екатерина, обняв перепуганных детей, тоже молчали.
В ту ночь, после того как все уснули, Петр и Катя сидели на кухне при свете ночника.
— Знаешь, — тихо сказала Катя, — баба Нюра, наверное, дом оставила, чтобы мы могли иногда вырываться на воздух. От этой... суеты.
— А баба Фрося, — ответил Петр, — чтобы мы не боялись за завтрашний день. У нее вся жизнь в страхе прошла.
Они впервые за долгое время говорили не о проблемах, а о смыслах. О двух сильных женщинах, чье наследство стало не даром, а испытанием.
Решение пришло утром. Его объявили за общим завтраком.
«Однушку бабы Фроси — сдаем. Эти деньги идут в общий семейный фонд, на детей и на непредвиденное. Дом бабы Нюры — не продаем. Летом едем туда все. Вместе. Будем ремонтировать его сами. Мамы, вы обе едете с нами. Пап... на время ремонта не пускаем. Пусть одумаются».
Галина и Валентина промолчали. Это был не проигрыш и не победа одной из сторон. Это было перемирие, рожденное в хаосе пьяного дебоша. И, возможно, начало нового, очень сложного, но общего пути. Ведь теперь у них было не только наследство, но и общие враги-алкоголики и общая цель — спасти тот самый ветхий дом, который мог стать не яблоком раздора, а тем самым местом, где их большая, шумная, безумная семья наконец-то сможет просто вздохнуть полной грудью. А там, глядишь, и новые отношения отстроить.