Это началось не с криков, а с тихого щелчка. Щелчка замка в квартире её матери, которую та оставила нам — нет, ей, своей дочери, — в наследство. Ключ, который Марина протянула мне в день похорон, был холодным и неудобным, как обещание будущей головной боли.
Квартира была не просто наследственной. Она была законсервированным временем. Запах лекарств, старого паркета и тления смешался в один густой, удушливый букет. На полках — пыльные сервизы, которых нельзя было касаться. На стенах — портреты суровых предков, будто осуждающих нас за наше вторжение. А тёща, точнее, её дух, витала в каждой трещине на потолке.
Марина сначала говорила: «Просто разберём и сдадим». Потом: «Надо отремонтировать, чтобы дороже ушла». Потом, за чаем, глядя в окно на тот же тополь, что видела с детства: «Знаешь, а может, не спешить? Мама ведь хотела, чтобы здесь оставалась жизнь».
«Жизнь» оказалась ящиком Пандоры. В старом бюро, за пачкой писем военных лет, мы нашли завещание. Не то, официальное, а черновик, написанный дрожащей рукой. «Квартира — моей дорогой Мариночке, но пусть она помнит, что дом — это причал для семьи. И пусть её муж, Алексей, относится к этому месту с уважением, которого заслуживает память».
Это была бомба замедленного действия. «Память», «уважение». Эти слова Марина стала употреблять всё чаще. Каждый выброшенный стул с резными ножками превращался в суд над моей бесчувственностью. Каждая попытка заменить громоздкий сервант на открытую полку встречала ледяное: «Мама его выбирала. Ты что, лучше знаешь?»
Квартиру мы не продавали. Мы в неё вползали. Сначала на weekends, чтобы «проветрить». Потом Марина стала задерживаться там после работы — «разобрать шкаф». Я приходил, мы молча ели пиццу на кухне, заставленной хрусталём, и смотрели на стену, где висели часы с кукушкой, которые не шли тридцать лет. Тикало только напряжение между нами.
Однажды я предложил сдать комнату студенту. Марина посмотрела на меня, как на вандала. «В мамину комнату? К чужому? Ты с ума сошёл?» В её глазах читался укор не только мне, но и себе — за то, что она вообще связалась с человеком, способным на такую мысль.
А потом приехала сестра Марины, Катя, из другого города. С лицом хищной птицы и знаниями о «последней воле мамы». Оказалось, та на словах желала, чтобы в квартире сделали евроремонт, но «без этой вашей холодной минималистичной ерунды». И чтобы гостиная оставалась гостиной, а не «кабинетом для Алексея».
Мы начали «ремонт». Это был ад в декорациях строительной пыли. Каждый цвет обоев, каждую ручку для шкафа мы выбирали, оглядываясь на призрак тёщи. «Мама любила пастельные тона». «Маме нравился дуб». Я боролся за свою зону — за современную розетку у дивана, за стиральную машину в ванной, а не на кухне, как было при ней. Каждая победа давалась с таким трудом, что ощущалась как поражение. Я не обустраивал жильё. Я вёл позиционную войну с прошлым.
Прошлой зимой Марина перенесла туда свои старые книги. Потом — часть одежды. «Так удобнее, когда мы тут». Фраза «когда мы тут» звучала всё чаще. Наша уютная собственная двушка на другом конце города как-то потускнела, стала временным пристанищем. Настоящая жизнь, сложная, запутанная, полная теней, происходила там, в наследственной квартире.
Иногда ночью, лежа рядом с женой, я ловлю себя на мысли, что считаю не овец, а доводы «за» и «против». Продать — значит предать память, спровоцировать скандал с Катей, возможно, разрушить брак. Остаться — значит навсегда стать постояльцем в музее чужой жизни. Смириться.
А квартира затягивает. Буквально. Мы тратим на неё все свободные деньги и силы. Наши разговоры свелись к обсуждению смет на новый паркет и поиску реставратора для бабушкиного комода. Наши мечты — не о путешествиях, а о том, как наконец-то побелить потолок в коридоре.
Вчера, вытирая пыль с той самой злополучной этажерки, я нашёл крошечную серебряную ложечку. Детскую. На обратной стороне было выгравировано: «Марине. 1982».
Я положил её на стол. Марина взяла её в руки, и её глаза наполнились слезами. Не от грусти. От умиления. От связи. «Ой, смотри, мама сохранила. Как трогательно».
И я понял, что мы уже не продадим эту квартиру. Никогда. Она поселилась в нас. Тёща, её вкусы, её память, её тяжёлая, давящая любовь. Мы не живём в этой квартире. Мы медленно, по миллиметру в год, становимся её частью. Экспонатами в собственном затянувшемся, бесконечном, наследственном романе.