Смерть домашних тапочек был небольшим — с кота, не крупнее. Серый, незаметный, в чём-то вроде халата. Если бы кто-то увидел его в углу комнаты, подумал бы: пыль скопилась, или тень легла неудачно.
Никто никогда его не видел. Это часть работы: никто и не должен был.
В ту ночь он спустился во двор-колодец на Петроградской — один из тех дворов, где небо размером с носовой платок, а стены такие старые, что помнят керосинки. Январь, два часа ночи, минус четырнадцать. Фонарь над аркой гудел и подмигивал. В целом дворе горело от силы три окна. Ему нужно было в то, что было на втором этаже, справа от водосточной трубы.
Он поднялся по стене (Смертям не нужны лестницы, они ходят где хотят, просто обычно не ходят далеко), сел на подоконник и заглянул внутрь.
Тёплая кухня с плитой и выводком белых кастрюль. Клеёнка в горошек — такая, знаете, жёлтая с загнутым краем, и вытертая посередине до белёсого озера. Холодильник «Бирюса», облепленный магнитиками-буквами и дельфинами-приветами летних отпусков. На подоконнике герань, фиалки и стопка газет за ноябрь.
В углу под батареей стояли его клиенты.
Тапочки были войлочные и серые, когда-то с вышитыми цветочками, хотя теперь от цветочков остались только контуры. Левый протёрся на пятке до дыры. Правый держался чуть лучше, но тоже был явно не жилец: подошва отходила, а задник просел.
Смерть сверился со списком. Ну, всё точно: «Тапки войлочные, серые, цветочный орнамент (утрачен), износ 94%, левый — критический. Списать».
Смерть приготовился войти, когда на кухне скрипнули стулья.
Он замер.
За столом сидела хозяйка тапочек — восемьдесят, может, восемьдесят два, серо-коричневый платок на плечах, руки в пятнах от возраста. Напротив мальчик лет девяти в синей пижаме с космонавтами. Между ними на столе лежал мандарин.
Смерть смотрел, как бабушка берёт мандарин и чистит его медленно и аккуратно, чтобы шкурка снялась одной лентой, а потом кладёт дольки перед внуком на тарелочку с золотым ободком.
— Бабуль, а ты?
— Я не люблю мандарины, Сенечка. Эти кислые такие. А ты ешь давай.
Мальчик взял дольку. Бабушка смотрела, как он ест, и улыбалась так, как будто это ей девять и впереди еще много чудесного, включая кислые мандарины.
Смерть домашних тапочек видел много вранья.
Он работал сто пятьдесят три года, и за это время врали все: дети врали, что не они порвали тапки. Взрослые врали, что купят новые. Старики врали, что им ещё нормально, ещё походят, ещё не время. Причем говорили не только про тапки. Враньё обычно пахло сыро — как молоко, которое вот-вот.
Но это враньё пахло мандариновой коркой и тёплой шерстью.
Хорошее враньё, понял он. Такое тоже бывает.
Бабушка встала и шаркнула к плите, чтобы поставить чайник. Мальчик доел мандарин и осторожно спрятал шкурку в карман. Может, засушит и спрячет на книжной полке, может, выбросит потом, может, будет нюхать до марта, когда мандарины станут воспоминанием. Бабушка вернулась к столу. Села. Подтянула носком тапочек — левый, тот, что совсем плохой, — и вздохнула так, как вздыхают, когда всё болит, но говорить об этом не нужно.
Смерть посмотрел на свой список.
Посмотрел на тапочки.
Посмотрел на бабушку и одно мандариновое семечко, оставшееся на клеёнке.
Правила простые: срок вышел — забирай. И чтобы без сантиментов. Это же не живые люди, им не больно и не страшно. Они просто вещи. Они даже не знают, что их забирают.
Но бабушка знает.
Бабушка завтра проснётся утром, опустит ноги с кровати, а тапочек нет. Развалились за ночь. Она вздохнет, скажет «ну что ж, бывает» и зашлёпает босиком по холодному полу на кухню. За завтраком внук заметит и притащит свои, те, что тоже с космонавтами. «Нет, бабуль, мне не холодно, честное слово».
Это тоже будет враньё. И тоже хорошее.
Смерть сложил список и спрятал в карман халата.
Тапочки пока остаются.
Ещё полгода. Может, год, если левый продержится. А там посмотрим. В списке можно поправить, он карандашом писан, никто не проверяет. Кому нужны отчёты по войлочным тапкам, в самом деле!
Смерть слез с подоконника.
Во дворе было тихо. Фонарь мигнул и погас — наверное, устал. Небо в квадрате двора было чёрное, почти беззвёздное. Из подворотни тянуло снегом и питерскими сказками.
Смерть домашних тапочек постоял ещё немного.
Где-то наверху из чайника лилась вода и звякала чашка о блюдце.
Иногда правила можно нарушить.
Особенно когда кто-то врёт в январе, что не любит мандарины. Особенно когда речь тут вовсе и не о тапочках, правда?
Несказки Хель (Ольга Давыдова)
Мне сразу почему-то вспомнилось, что когда я была ребёнком, в семье всё всегда делилось ровно на четыре части (я имею в виду еду), по числу человек, из которых состояла эта семья.
Так было и с первым отчимом, и со вторым тоже ничего не изменилось.
Сама же я в детские годы не любила сладкое, относилась к лакомствам а-ля конфеты или варенье довольно равнодушно, да и сейчас я не сладкоежка вовсе, могу обойтись без сладостей вполне легко.
И вот всё делилось поровну - каждому доставалось, например, по 6 конфет из красивой коробки. Я ради интереса одну конфету пробовала, а остальные складывала в свой ящик стола ли, серванта - не важно, главное, у меня всегда был запас сладостей.
Потом иногда наступали не особо кучерявые времена, когда приток вкусняшек иссякал на какое-то время, о, тогда я нет-нет подкармливала брата и маму своими тайными конфетами )))
Правда, потом они оба просекли фишку и не обламывались просить у меня открытым текстом: "Оля, дай конфетку, я знаю, что у тебя есть!" :)
Никакой особой доблести за собой я от такой своей щедрости не вижу, ведь конфеты я не любила, поэтому и делиться ими мне было несложно.
Думаю, такому поведению я исподволь научилась от своей бабушки, ведь я видела, как она раз за разом припасает для меня, любимой внучки, кусочек сыра или колбаски, плошку жареной картошки, или ещё что-то такое, что мне нравилось.
Потом, когда я выросла, стала взрослой и обзавелась собственной семьёй и детьми, у нас установилось смешанное разделение благ, и не только съестных: что-то мы делили поровну на всех, а что-то и нет, отдавая большую часть тому, кто это что-то откровенно обожает :)
Ну, или мы с БМ просто говорили детям, что сами не хотим какой-то деликатес (на самом деле средства были ограничены, только и всего, на всех бы просто не хватило), а дочки пусть едят на здоровье!
Вот и откликнулась эта добрая сказка в моей душе светлой грустью о тех временах, которые были, прошли и больше подобного не случится уже...
Поздравляю всех с наступившим Старым Новым годом!
Да пребудут с нами здоровье, сила и любовь!