— Ты че, оглохла? Я сказал: зачем тебе зимние сапоги? Ты ж дома сидишь, декретница! В магазин и в старых сбегаешь, не развалишься. А мне, между прочим, кредит за машину платить. Я все твои декретные туда перевел. Еще утром. Так что завязывай ныть и иди суп вари, жрать охота.
Валера даже не посмотрел на меня. Он сидел на кухне, ковырял вилкой в банке с солеными огурцами и скроллил ленту в телефоне. На столе — крошки, пятно от пролитого кофе и этот липкий запах дешевого табака, который он таскал с собой с балкона.
Я стояла в дверях, прижимая к груди старые ботинки. Подошва у них отклеилась еще в прошлом году, я клеила их «Моментом», но вчера, когда гуляла с коляской, почувствовала, как мокрый снег хлюпает прямо под пальцами.
— Валера, — тихо сказала я. — Это были деньги на ребенка. На памперсы. На питание. И на мои сапоги. Я не могу гулять с сыном босиком.
Он медленно повернул голову. Взгляд — пустой, холодный, как у снулой рыбы. Улыбка кривая, неприятная.
— Опять ты начинаешь? Истеричка. Тебе лечиться надо, Маш. Гормоны, что ли? Я для семьи стараюсь! Машина — это актив! А твои сапоги — это тряпки. Ты эгоистка, только о себе думаешь. Ребенок... Ребенок грудью кормится, памперсы по акции купим. А ты потерпишь. Не барыня.
Он живет в моей квартире. Ездит на машине, которую мы взяли в кредит на мое имя (потому что у него плохая история), но плачу я. Точнее, платила, пока работала. Теперь — декретные.
Он не работает официально полгода. «Ищет себя». Таксует иногда, но денег я не вижу. «На бензин ушло», «масло поменял».
Вечером он уехал. «По делам».
Я осталась одна. Сын спал.
В телефоне пиликнуло уведомление. Смс от банка.
«Платеж по кредиту просрочен. Начислен штраф».
Меня как током ударило.
Он сказал, что перевел деньги. Утром.
Я зашла в приложение.
Декретные пришли вчера. 25 тысяч.
Сегодня утром — перевод. На карту Валерия К.
А кредит? Кредит не оплачен.
Я набрала его.
— Абонент временно недоступен.
Час ночи.
Пришло еще одно уведомление.
«Списание 5000р. Кафе "У Ашота"».
«Списание 3000р. Сауна "Релакс"».
Он гулял. На детские деньги. На мои сапоги.
А мне врал в глаза, что заплатил кредит.
В груди что-то оборвалось. Словно лопнула струна, на которой держалось мое терпение.
Я не плакала. Слез не было. Была только холодная, звенящая пустота.
Я встала. Подошла к шкафу в прихожей.
Достала его вещи. Куртку, ботинки, шапку.
Вышла на лестничную площадку.
У нас мусоропровод прямо на этаже.
Я открыла люк.
Куртка полетела вниз. Шурх.
Ботинки. Бум-бум.
Шапка.
Вернулась в квартиру.
Закрыла дверь на верхний замок (ключ от которого он потерял год назад). И на задвижку.
В три ночи он пришел.
Я слышала, как он возится с ключом.
— Маш! Маш, открой! Замок заело!
Я подошла к двери.
— Валера, — сказала я тихо.
— О, не спишь? Открывай давай, я ключи не те взял, походу.
— Ты взял не те ключи от жизни, Валера. Дверь закрыта. Навсегда.
— Ты че несешь? Пьяная, что ли? Открой, дура!
— Твои вещи в мусоропроводе. Кредит я завтра закрою, продам твою приставку. А машину подам в угон, если утром ключи не будут лежать под ковриком.
— Маш, ты гонишь! — в голосе появился страх. — Я же муж! Я отец!
— Ты вор. И паразит.
Я ушла в спальню.
Он долбил в дверь, орал, угрожал.
Потом затих.
Утром я нашла ключи от машины под ковриком.
Я налила себе чаю.
В квартире было тихо.
Я чувствовала, как возвращается воздух в легкие.
Я куплю себе сапоги. Самые теплые.
И мы с сыном пойдем гулять.
А вы бы смогли выставить мужа за дверь ночью, узнав, что он пропил детские деньги?