- "И земной, и небесный авторитеты растворяются и распыляются, как бы исчезая из глаз. Спрашивается, куда же всё это нас ведёт?"
- "Государь не мыслим без государства, стало быть всё величие народной короны принадлежит также и народу. Монархический народ есть «царь-народ», тогда как республиканский народ есть «гражданин-народ», фигура почтенная и добродетельная, но куда более прозаическая, с наклонностью к мещанству".
- "Где нет государя, там нет и государствования, нет в народе мистической черты господства, а вся нация состоит как бы из управляющих".
- "Надо заметить, что монархии бывают деспотическими ничуть не чаще, чем республики. Жестокости некоторых царей совершенно соответствует свирепость черни, когда ей удаётся захватить власть в руки".
- "Величайшее преступление совершает так называемая обличительная литература, старающаяся из всех сил представить жизнь и людей в возможно отвратительном свете. Обличители думают, что сознание зла побуждает бороться с ним, на деле же постоянное сознание зла отнимает все силы для борьбы со злом..."
12 февраля 1912 г.
На моей памяти—за последние 40 лет—уже три огромных империи превратились в республики: Франция, Бразилия и Китай. К этому списку нужно прибавить ещё маленькую случайную империю—Мексику, и маленькое королевство— Португалию, сделавшиеся также республиками. На моей памяти не было ещё ни одного материка чисто-республиканского, теперь же нет ни одного материка чисто-монархического. Весь Новый Свет снял с себя монархическую корону и одел демократический «котелок». Правда, Канада ещё как будто числится под английской короной, но зависимость её от Англии, как и Австралии и Южной Африки—чисто призрачная. Названные колонии—типические республики под почётным лишь протекторатом old merry England. Сама Англия, где на всякой государственной мелочи лежит клеймо His Majesty (Его Величество, англ. - Ред.), по существу своему давным-давно есть чистейшая республика вроде старой Венеции или Речи Посполитой с королём во главе. Только у Поляков это королевско-республиканское устройство поставлено было хрупко и бестолково, а у Англичан - с прочностью дорогой английской машины.
Всякой, впрочем, прочности приходит конец. Износилась и знаменитая английская «неписанная» конституция. Именно всё монархическое в ней, всё феодальное, всё аристократическое на глазах наших рвётся по швам. Палату лордов, как основное некогда учреждение, либералы уже похерили. Похерят в ближайшем будущем и трон Эдуарда Исповедника... (англ. Edward the Confessor; около 1003 — 5 января 1066) — предпоследний англосаксонский король Англии (с 1042 года) и последний представитель Уэссекской династии на английском престоле).
А разве старые троны в Мадриде и Риме стоят прочно? А разве Габсбурги и Гогенцоллерны не колеблются, как Бедуины на высоких горбах верблюдов, вздымаемые волнами социализма? Даже в нехристианских странах, где монарх до сих пор считается тенью Аллаха на земле, власть его обратилась в свою собственную тень. Монархи, в древнем смысле, с полнотою прав Людовика XIV, остались лишь в центре жёлтого и чёрного материков, но и те состоят вассалами конституционных стран. Очевидно, в общем строении человечества совершается какая-то перемена, стихийная и неодолимая, подобно космическому перевороту. В области государственности идёт тот же процесс разрушения, что и в области веры. И земной, и небесный авторитеты растворяются и распыляются, как бы исчезая из глаз. Спрашивается, куда же всё это нас ведёт?
Нам, старым людям, воспитанным в началах строго монархических, естественно дорог этот древний строй, отстоявшийся в веках, унаследованный у давно исчезнувшего человечества. Монархия в смысле стиля несравненно красивее республики и даже прочнее её. Монархия предполагает многоэтажное здание общества с гранитным, как земля, фундаментом—народом, с разноцветным наслоением сословий, всё более ярких по мере возвышения, и наконец с золотым сверкающим алмазами куполом на вершине.
Монархизм состоит вовсе не в том, что одному лицу в стране даётся высочайшее положение и вся державная власть. В сущности, те же царственные атрибуты приписываются всей нации. Вместе с императором и страна ведь имеет титул империи. Государь не мыслим без государства, стало быть всё величие народной короны принадлежит также и народу. Монархический народ есть «царь-народ», тогда как республиканский народ есть «гражданин-народ», фигура почтенная и добродетельная, но куда более прозаическая, с наклонностью к мещанству.
Понятие «царь» предполагает в своём источнике вождя, победителя, героя, первого из аристократов. Понятие «царство» предполагает народ богатырский, победоносный, героический, аристократизированный сверху донизу. Подобно готическому собору, верхние сословия в «царственном» народе лишь продолжают собою направления, данные внизу, лишь утончают их и поднимают над горизонтом.
Понятие же «республика» (народоправство) предполагает народ смешанный сверху донизу, мирный, или по крайней мере, не имевший в прошлом великой поэмы побед. Где нет государя, там нет и государствования, нет в народе мистической черты господства, а вся нация состоит как бы из управляющих. Фигура «управляющий», согласитесь, не та фигура, что «господин». В общем, мне кажется, монархия придаёт народам более величественный и благородный облик, нежели республика.
Нужды нет, что некоторые монархии принимали характер тирании. Чем выше готический храм, тем колоссальнее тяжесть верхних его частей над нижними. Но в хорошо построенном здании государства народ легко выдерживает это давление. Рушатся обыкновенно не готические башни, а скверные дома новейшей постройки с лёгкими стенками в полтора кирпича.
Надо заметить, что монархии бывают деспотическими ничуть не чаще, чем республики. Жестокости некоторых царей совершенно соответствует свирепость черни, когда ей удаётся захватить власть в руки. Самая блестящая из монархий кончила игрою на мандолине,—республика же той же расы начала концерт своей игрою на гильотине. Ради точности следует оговориться, что и республики не всегда бывают разбойными. Они в общем переживают ту же эволюцию, что и монархии, но гораздо быстрее их. Век железный сменяется бронзовым, серебряным, золотым, а как только золото блеснёт в глаза нищему человечеству, его расхватывают на-шарап,— одинаково и монархисты и республиканцы. В монархиях золото «золотого века» расхватывают аристократы, что довольно быстро заставляет их терять благородные, т.е. трудовые свойства. Обленившиеся рыцари перестают владеть артистически мечом, и в ожиревшем сердце их затихает отвага. Изнеженное духовенство теряет веру и страх Божий. Разбогатевшее купечество теряет предприимчивость, народ —трудоспособность. Вот чем оканчивается всякий «золотой век». Он отравлен бывает тем, что даёт ему блеск.
Исследователи арийского племени утверждают, что Арийцам свойственнее монархия, нежели республика. Последняя соответствует эпохе расцвета. Героическая пред-античная цивилизация, эпоха царей и полубогов, сменилась великими демократиями, давшими расцвет наук и искусств. То же повторилось и в эпоху Возрождения, завершившую суровое средневековье. Мы вступаем теперь в века самого пышного развития и народной свободы и народной культуры, но признаки увядания их уже близки. Республика едва установилась у большинства народов, как уже чувствуется, что она перерождается. Во всех либеральных странах, не исключая блистательной Америки, растёт недовольство безбрежным демократизмом. Заметно нарастание старых, аристократических инстинктов, но придавать большое значение этому нельзя. Всего вероятнее, ещё несколько десятилетий будет продолжаться разрушительный процесс в старом обществе, и затем всё человечество сольётся в один демократический океан. А дальше что? Дальше возможны, мне кажется, самые удивительные неожиданности, которых и предсказать нельзя...
Великие изобретения, разрушившие старый мир, продолжают действовать в аморфном обществе и создавать нечто новое, не похожее ни на монархию, ни на республику. Нарастает какая-то новая ткань международных и междуклассовых отношений. Социализация общества перегоняет теорию социализма. Постепенно всё делается у нас общим. Не только выходя из квартиры, вы вступаете в мир общих учреждений и общих интересов, но и сидя дома, пользуетесь многими общими функциями, начиная с электрического освещения, парового отопления, водопроводов, телефонов, почты, газет и пр., и пр. Ничего подобного не было ещё полвека назад. Всё большее уплотнение общественной протоплазмы создаёт новый тип человеческих клеток, как бы новую систему нервов и артерий. Незаметно для маловдумчивых людей нарастает из них же самих какое-то новое огромное существо—новое человечество, нисколько не похожее на старое. Какова будет психология нового человечества—отдалённые намёки на это даёт новейшая из философий.
Новая религия.
На днях вышла интересная книга о красоте и радости под довольно неудачным названием «К жизни» (Прентис Мильфорд. К жизни... Книга о красоте и радости. Перевод с английского под ред.Н.Беляева. Спб. 1912.), навязанным ей, кажется, русским переводчиком. Это—первый выпуск целой серии популярно-философских статей известного американского «эссеиста», Прентиса Мильфорда. Его философия—философия здоровых людей, задавшихся целью достичь наивысшего счастья. Вы справедливо скажете, эта цель довольно старая. Да, но совершенно новы (ибо хорошо забыты) отправные точки зрения автора и его рецепты. Мы выросли в убеждении, что зло неизбежно, неизбежны болезни, увядание, потеря силы и красоты, наконец потеря жизни. Всё это философ американской демократии XX века объявляет предрассудком. Зло, видите ли, может быть и не быть. Болезни бывают, но их можно избежать. Старость только считается обязательной,—на самом деле она преодолима, как и сама смерть. Старый мир мечтал о счастье и иногда достигал его, новый же мир нащупывает методы обеспеченного достижения счастья, исключающего мечту. Прентис Мильфорд указывает силу могущественную и волшебную, способную перерождать тело,—это... человеческий дух.
О нём говорят, не отдавая ясного представления и ещё менее стараясь изучать его. К сожалению, и наш автор не даёт новых, а главное—исчерпывающих изысканий,—он только подчёркивает не всем известное свойство мысли—делать тело человеческое дурным или хорошим.
«Наше тело, говорит он, временное здание, поэтому оно имеет лишь временные задачи. Наш же дух созревал миллионы лет, проходя сквозь бесчисленное множество разнообразнейших стадий и форм, начиная с самых первобытных... пока не достиг теперешней силы, сознания и красоты... Каждое новое тело, которым мы пользовались в течение длинного ряда веков, являлось новым одеянием нашего духа. То, что мы называем смертью, не есть смерть. Это только неуменье удержать навсегда данную телесную оболочку, неуменье постоянно возрождать её с помощью внутренних животворящих начал»...
Неуменье сохранить жизнь должно смениться когда-нибудь уменьем. Для этого нужно лишь тренировать известным образом дух свой. Так как радостное настроение заметно повышает энергию и здоровье, то и нужно стараться не выходить из радостного настроения, а удерживаться в нём хотя бы искусственно.
«Кто большую часть своей жизни ропщет и жалуется, тот всегда будет в дурном настроении, и в результате: искажённые черты лица, испорченная кровь, физическое и моральное истощение... В неведомой лаборатории духа он питает и растит роковой яд, какую-то невидимую, но грозную стихию—свою собственную мысль, которая по неизменному закону притягивает подобные же мысли других людей. Предаваясь раздражённому или унылому настроению, мы открываем настежь двери мысленным токам каждого раздражённого и унывающего человека. Мы этим соединяем батарею своих мыслей со всеми токами того же рода и заряжаем свой дух вредными, отрицательными элементами... Думая о кражах и убийствах, мы как бы входим в духовное общение с ворами и убийцами всего мира».
Мне кажется, эта мысль не только верна, но и оригинальна. В самом деле, огромная часть зла на свете действует только потому, что его замечают. Мы слишком нетребовательны в отношении того общества мыслей, которому даём помещение у себя в голове. Оберегая свою гостиную от дурного общества, мы не соображаем, что ещё опаснее впускать в душу всякого рода идеи, до преступных включительно. С проникновением их и должно, и можно бороться.
В сущности, в этом и состояло старое религиозное воспитание и монашеский подвиг. Родители в старину инстинктивно оберегали души своих детей от вредных мыслей, монахи делают то же самое в отношении самих себя. Бороться с духом праздности, уныния, любоначалия и празднословия не так-то легко, как и бороться с искушением плоти, однако и не слишком трудно. Для этого выработаны сложные педагогические методы вне церкви и сложная система послушания и подвижничества в её недрах.
Ещё дальше идут индийские йоги, которые путём крайне настойчивых упражнений мысли добиваются перерождения своей природы. Своё представление они доводят до страстного напряжения воли и становятся этим путём способными творить чудеса. Они, например, в состоянии заставить себя не чувствовать никакую боль—просто отвлекая своё внимание без остатка от того места тела, которое жгут или режут. Они издалека одним взглядом останавливают лошадь на всём скаку и т.п. Тут не только гипноз,—тут в самом деле новая психическая сила, развитая постепенно из слабой в могучую. У монахов эта сила называется благодатью Божией, у йогов—я не помню как; наш же автор склонен, по-видимому, объяснить то же явление законами электрофизиологии.
«Думая о чём бы то ни было,—говорит Мильфорд,—мы всегда создаём из невидимого материала элементы, притягивающие к себе реальные силы, в нашу пользу или во вред нам, смотря по роду мыслей, который мы получаем».
Но стало быть, это простая индукция мысленных токов, на манер магнитных. Вращайте мысленную динамо-машину в определённом направлении, и ваша начальная мысль, хотя бы и слабая, присасывает из пространства энергию однородной мысли. Мильфорд даёт интересные примеры, как люди вгоняют себя в старость постоянными опасениями, что они стареются, как они вгоняют себя в болезни и в разные несчастья малодушными страхами этих бедствий.
Человек же бесстрашный, философски спокойный, благородно-удовлетворённый самими этими состояниями бодрости, обеспечивается от несчастий. Если заразительны недуги, то заразительно и здоровье,—отсюда долг ставить себя в общение только с здоровыми людьми, здоровыми морально и физически. Пессимизм и оптимизм—оба законные состояния души, но одно из них губительное, другое—благотворное. «Брось тоску, брось печаль и смотри бодро вдаль»,—поётся в модной песенке, но этот же совет оказывается вершиной мудрости практической философии XX века.
Уныние в самом деле есть яд, обжигающий душу, как уксусная эссенция желудок.
Величайшее преступление совершает так называемая обличительная литература, старающаяся из всех сил представить жизнь и людей в возможно отвратительном свете. Обличители думают, что сознание зла побуждает бороться с ним, на деле же постоянное сознание зла отнимает все силы для борьбы со злом...
У нас, в Пушкинский век, преобладало бодрое, оптимистическое настроение, но с лёгкой руки Гоголя стали смеяться над русской жизнью, презирать её, оплёвывать, и что же? В конце концов Россия и в самом деле покатилась к упадку. Мы теперь удивляемся, куда девались великие характеры, куда исчезла железная некогда воля правящих классов. Может быть, злым вампиром, высосавшим всю силу России, было именно это вредное внушение обличителей, будто мы совсем уж пропащее государство и цена нам грош. Злые духи, оказывается, реально существуют, это—злые мысли. Надо настойчиво изгонять этих бесов из своей души. И она, окрылённая светлыми думами, привлечёт к себе светлых духов.
У меня нет места, чтобы подробнее развить мысль Мильфорда, но читатель вероятно уже заметил, что Американец XX века возвращается к крайне-древней мысли о бессмертии, о переселении душ, о спасении души нравственным подвигом и т.д.
«Мы можем смело и с уверенностью твердить,—говорит он,—что не только человек, но и весь мир грядёт навстречу всё более возвышенным проявлениям какого-то великого божественного Духа. И конечная цель его—счастье и радость всего человечества».
Чтобы приблизить пришествие этого Духа-утешителя и воспитать в себе спасающую благодать, республиканец наших дней советует остерегаться демократической толпы, прямо бежать от круга плохо воспитанных людей и искать общества по крайней мере равных, а если можно, даже высших себя в духовном смысле. Это, как видите, уже явное требование аристократии вопреки основному демократическому равенству. Мало того, наш республиканец договаривается до требования материального комфорта и изящной обстановки, а эстетику (художества всякого рода) превозносит как высшую силу прогресса... А давно ли, казалось бы, наши циники и нигилисты требовали упразднения эстетики.
Очевидно, демократия сама начинает поддаваться, как было встарь, аристократической эволюции. Очевидно, республиканская идея преображается, приобретает новую психологию, и может быть в завершении её мы встретим многое милое и дорогое, что теперь отходит вместе с монархией.