Вера Николаевна стояла у окна, сжав тонкие губы в ниточку. За стеклом, на парковке, из новенького серебристого кроссовера выходила Татьяна — её невестка. Легким движением она захлопнула дверцу, поправила сумку через плечо и направилась к подъезду. В каждом её движении была непринужденность, которая резала Веру Николаевну, как нож.
— Опять с покупками, — сказала она в пустоту кухни. — Деньги на ветер пускает.
У Веры Николаевны вся жизнь прошла в бережливости. Всё — от носков до мебели — служило «до последнего». Она помнила каждую копейку, отложенную на чёрный день, каждый отказ от «глупых хотелок». А тут эта… Татьяна. Живёт, будто чёрный день никогда не наступит.
Дверь открылась.
— Здравствуйте, Вера Николаевна! — звонкий голос Татьяны прозвучал как вызов. — Я тут мимо проезжала, купила вам тех яблочек, которые вы в прошлый раз похвалили. И кофе свежий.
— Зачем тратиться? — Вера Николаевна повернулась, скрестив руки на груди. — У меня свои яблоки с дачи ещё не кончились. А кофе… Мне и растворимый нормально.
Татьяна, не смущаясь, поставила пакет на стол. На ней были джинсы, которые сидели так, будто их шили на неё, и простая, но явно дорогая блузка. Неброские серёжки-гвоздики. Всё это было качественно, стильно, и Вера Николаевна в своём вылинявшем домашнем халате чувствовала себя уродливой сестрой Золушки.
— Как сынок? — спросила она, подчёркнуто называя своего взрослого замужнего сына «сынком».
— У Кости всё хорошо, проект сдают в пятницу. Он, кстати, просил передать, что заедет в выходные помочь с полками, — улыбнулась Татьяна, начиная разгружать продукты. — А я, если позволите, борщ сварю. Вы в прошлый раз сказали, что у меня неплохо получается.
— Неплохо, — кивнула Вера Николаевна, чувствуя, как раздражение подкатывает к горлу. Этот борщ был идеален. Как и всё, что делала Татьяна. — Только капусты побольше клади. Мясо нынче дорогое, нечего им деньги зря переводить.
Татьяна взглянула на неё, и в её серых глазах на мгновение мелькнуло что-то вроде понимания. Но она лишь кивнула.
— Хорошо. А вы отдохните, почитайте. Я справлюсь.
«Отдохни, почитай», — мысленно передразнила её Вера Николаевна. Она хотела крикнуть: «Это моя кухня!» Но вместо этого молча уселась на стул, наблюдая, как невестка ловко орудует ножом. Движения быстрые, точные. На кухне у Татьяны, в их светлой квартире с видом на центр, наверняка стоит дорогая техника. А Вера Николаевна до сих пор пользовалась советской мясорубкой, которая досталась от матери.
— Костя вчера рассказывал, что вы в молодости хотели на море поехать, в Ялту, но не смогли, — завела разговор Татьяна, не отрываясь от лука.
Вера Николаевна вздрогнула. Зачем сын ей рассказал? Этот вопрос всплыл у неё в голове.
— Болтает он много… Да, были планы. Но жизнь внесла коррективы. Тогда не до курортов было. Квартиру обустраивали, потом он родился…
— Конечно, — мягко согласилась Татьяна. — Но сейчас-то можно? Мы с Костей как раз думали на майские… Может, и вы с нами? Мы бы всё организовали.
Укол. Ещё один. Острый и точный.
— Мне на ваших курортах нечего делать! — вспыхнула Вера Николаевна. — Всю жизнь прожила без этого, и дальше проживу. Не всем же по заграницам шататься. Кто-то и дома дела делает.
На кухне повисло тягостное молчание. Только булькала вода в кастрюле.
— Вера Николаевна, — тихо начала Татьяна, вытирая руки. — Я чувствую, что вы меня недолюбливаете. Могу я узнать почему? Я искренне хочу с вами ладить. Для Кости.
Старая женщина чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Все обиды, все ночи, проведённые в бессильной злости, поднялись комом.
— Ладить? — сдавленно выдавила она. — Ты живёшь в моём сыне, как паразит! Одеваешься, как проститутка какая-то! Деньги его на ветер пускаешь! Он пашет, как лошадь, а ты… ты…
Она замолчала, потому что увидела лицо Татьяны. На нём не было ни злости, ни слёз. Была усталость и та самая невыносимая снисходительность.
— Я работаю, Вера Николаевна, — очень спокойно сказала Татьяна. — Я главный бухгалтер в фирме, и моя зарплата почти равна Костиной. Квартиру мы покупали вместе. И платья я покупаю на свои деньги. А Костя работает не «как лошадь», а потому что ему нравится его дело. Мы партнёры.
— Партнёры! — фыркнула Вера Николаевна, но её пыл уже сдувался. Она знала, что Татьяна говорит правду. И от этого было ещё больнее. — А дети? Когда уже? Или ваше «партнёрство» и этому мешает?
— Дети будут, когда мы решим, — голос Татьяны зазвенел, как натянутая струна. — А не когда «пора» или «бабушка хочет». Это наша жизнь, Вера Николаевна. Наша. Не ваша.
Последние слова повисли в воздухе, став ключом ко всему. В них была страшная правда. Вера Николаевна смотрела на эту уверенную в себе молодую женщину, которая смела жить так, как она сама мечтала, но не смогла. Свободно. Радостно. Не оглядываясь на копейку. Не спрашивая разрешения. Она ненавидела Татьяну не за то, что та плохая. А за то, что та была её несбывшейся мечтой, живым укором её собственной, прожитой «правильно», но такой несчастливой жизни.
— Уходи, — тихо сказала Вера Николаевна, глядя в стол.
— Борщ…
— Уходи!
Татьяна постояла секунду, затем медленно сняла фартук, аккуратно повесила его на спинку стула и вышла из кухни. Через минуту хлопнула входная дверь.
Вера Николаевна осталась одна в тишине, пахнущей луком и чужим, слишком дорогим кофе. Она подошла к пакету, вынула идеальные, глянцевые яблоки. Точно такие, о которых она когда-то, очень давно, мечтала, но купила вместо них дешёвые, мятые, «потому что экономнее».
Она сжала яблоко в руке так сильно, что ногти впились в кожицу. А потом тихо, горько заплакала. Плакала о своей жизни, которую так и не посмела прожить. И о сыне, который выбрал другую жизнь. И о невестке, которую она ненавидела всей душой просто за то, что та была свободной. Она знала, что Таня больше не придёт к ней в гости и от этой мысли становилось ещё больней.