Михаил Меньшиков. ПОТЕРЯ СИЛ

Никола́й Япо́нский (в миру Ива́н Дми́триевич Каса́ткин, яп. ニコライ・カサートキン; 1 [13] августа 1836, Берёзовский погост, Бельский уезд, Смоленская губерния — 3 [16] февраля 1912, Токио, Япония) — епископ Русской церкви; архиепископ Токийский и Японский (с 1906 года). Миссионер, основатель Православной церкви в Японии, почётный член Императорского православного палестинского общества. Прославлен в лике святых как равноапостольный (1970); память — 3 (16) февраля.

• "Вместо того, чтобы просвещать православием покорённые нами необъятные страны, мы преступным бездействием отдали их на покорение исламу и буддизму. Говорю—преступным бездействием, ибо христианское государство, подчиняя себе народности с зачаточным религиозным культом, берёт на себя долг высшей культуры и в том числе—религиозной".
• "...когда возобладало академическое книжничество и связанное с ним фарисейство,—постепенно погас апостольский дух церкви. Православная миссия давно уже сделалась средством карьеры для молодых академистов и выслуживающихся батюшек".
• "Не составляет ли нравственной измены отечеству, когда сильные духом и одарённые русские люди отдают себя служению чужим народам?"
• "Некоторые разбившие русскую армию генералы японские были христиане. Да и мало ли христианских держав, вообще говоря, добивались погибели России?"
• "Бога на Востоке нет".

11 февраля 1912 г.

«Сей-Да-си-кёо»—святой архиепископ—так Японцы называют своего апостола православия, только что скончавшегося архиепископа Николая. Они помещают портреты его уже с сиянием и венчиком, как у святых. Он может быть и действительно был святым, насколько позволяет судить об этом наше грешное сознание. Достаточно взглянуть на суровое и умное лицо почившего, чтобы понять, что пятидесятилетняя апостольская работа его в далёком изгнании была не чиновной ареной наших зауряд-епископов, а действительно подвигом. Все свидетели его жизни в Японии, начиная от микадо, выражали ему самое высокое уважение и ни тени укоризны. Русские же, лично знавшие святителя, приходили от него в восторг. Вот что пишет, например, в «Колоколе» г. Недачин, один из тех, кому «судил Господь воочию убедиться в святости апостольского служения святителя Японии и быть свидетелем его несравненных подвигов». «Как сейчас помню,—говорит г. Недачин,—этот могучий, орлиный взгляд, мощную фигуру почившего архипастыря. Вечно озабоченный, куда-то стремящийся, архиепископ Николай ежедневно с пяти часов утра до поздней ночи стоял на страже японского православия, им только жил и вдохновлялся, и этим вдохновлял свою послушную, рабски преданную ему паству... Нам неоднократно приходилось быть свидетелем, как язычники, совершенно незнакомые владыке, с шумным восторгом приветствовали его на улицах и их мощное «банзай Никорай» частенько раздавалось в японских кварталах. А дети, милые японские дети постоянно окружали его кольцом и как бабочки вихрем неслись навстречу суровому на вид, но с добрым, ласковым сердцем, святителю».

Этот удивительный архиерей до такой степени сумел снискать уважение к своему святительскому сану и православной церкви, что «когда после заключения мира с Русскими японская чернь разрушала и грабила католические и протестантские миссии в Токио, русская осталась неприкосновенною».

Жизнь и деятельность столь замечательного человека заслуживают серьёзного обсуждения. Святость есть высшее величие, а современный нам святой есть величайшее из чудес. Одного мы знали в России святого—отца Иоанна Кронштадтского. Другой русский святой оказался вне отечества своего, в далёкой и чужой стране. Туда он отправился 24-летним юношей, только что окончившим курс академии, и туда унёс с собой из России великое своё сердце... России принадлежит честь рождения и воспитания этого святого пастыря, но вся жизнь его и вся душа были отданы Японии.

Иоанн Кронштадтский.

Не могу утаить, что эта жертва со стороны России мне всегда казалась слишком тяжёлой. При глубоком уважении к неизвестному мне лично святителю, у меня в душе жил постоянный упрёк ему. Зачем он бросил свою бедную родину? Зачем отдал себя чужой стране? Неужели в громадном отечестве нашем нет своих язычников—и в буквальном и в переносном смысле? Даже в Европейской России нет-нет да обнаруживаются случаи идолослужения среди полудиких финских и тюркских племён. Довольно крупные народцы (Буряты, Калмыки и пр.) исповедуют тот же испорченный буддизм, что и Япония. Полтора или даже два десятка миллионов русских подданных—мусульмане, да ещё с десяток миллионов наберётся Евреев, презирающих и ненавидящих имя Христа. Казалось бы, при жаркой ревности обращения неверных, как не найти их у себя дома? Заметьте, что и ламаизм, и мусульманство у нас широко развиваются на Востоке (как католичество на Западе), завоёвывая огромную территорию полудиких кочевых племён. Эти девственные, так сказать, племена так ещё недавно ждали христианской проповеди и не дождались её. Вместо того, чтобы просвещать православием покорённые нами необъятные страны, мы преступным бездействием отдали их на покорение исламу и буддизму. Говорю—преступным бездействием, ибо христианское государство, подчиняя себе народности с зачаточным религиозным культом, берёт на себя долг высшей культуры и в том числе—религиозной. Наша церковь этого долга в отношении своих язычников не исполнила.

Когда-то, ещё в московские времена, бесхитростное наше монашество и священство успешно обращало своих язычников в христианство, но в последние столетия, когда возобладало академическое книжничество и связанное с ним фарисейство,—постепенно погас апостольский дух церкви. Православная миссия давно уже сделалась средством карьеры для молодых академистов и выслуживающихся батюшек. Всё ещё заполняются статистические бланки с цифрами ежегодно новообращённых, но и количество, и особенно качество таких неофитов подвержены глубочайшему сомнению.

Но что говорить о язычниках, о ненавидящих Христа Евреях и мусульманах! Их, пожалуй, можно бы оставить в покое. Нельзя не спросить со вздохом: неужели чудному сердцу архиеп. Николая не нашлось бы подвига в коренной России, хотя бы в родной Смоленщине? Будь это человек холодный и бездарный, равнодушный к вере, каких немало среди иерархов,—ну, такого не жаль было бы уступить и врагам нашим. Но не составляет ли нравственной измены отечеству, когда сильные духом и одарённые русские люди отдают себя служению чужим народам? Что же,—неужели в самой крестьянской России уже нет более милых и бедных ребятишек, которые вихрем бросались бы навстречу доброму пастырю? Архиепископ Николай очевидно был человек очень доброго сердца, он покорял добротой. Неужели же на пространстве одичавшей России не нашлось бы миллионов простых сердец, жаждавших утешения и святительского привета?

«В Сендай бы теперь!—пишет архиепископ—более сотни верующих жаждут там св. крещения. В Осаку бы теперь! Везде сочувствующие нам, везде жаждущие нас, везде дело живое, животрепещущее, везде зачатки жизни, полной горячей любви... Вот в сегодняшний вечер, занятый письмом, замедлил катехизацией—и трое уже один за другим приходили и, кланяясь в землю, просили говорить о Христе. Какой труд для Бога не увенчается успехом!»

Так писал о себе преосв. Николай,—но обратитесь к цифрам. Вы увидите, что за полстолетия своей апостольской проповеди архиеп. Николай обратил вместе с помощниками всего лишь несколько десятков тысяч Японцев. Успех в сравнении с 50-миллионным населением этой империи совсем ничтожный.

Одновременно с православной миссией там же действуют католическая и протестантская. Те приобрели несколько больше новообращённых, но в общем и их деятельность совершенно незначительна. Надо заметить, что и Китайцы, и Японцы до такой степени древние народы, что национальной религии у них давно уже нет. Она заменена философией буддизма и синтоизма, переплётшегося с конфуцианством, причём все эти три учения вместе с развалинами более древних культов делают народные массы почти нейтральными в деле веры. Есть ещё кумирни и пагоды, есть идолы и жрецы, но Бога на Востоке нет. Его уже не чувствуют. Вот почему подобно цивилизациям греко-римского упадка, восточное простонародье относится с любопытством ко всем культам.

Одно время раж подражания Европе был в Японии настолько силён, что ставился вопрос, не принять ли всей Японии английскую веру и даже английский язык. При таком межеумочном настроении христианские миссии могли без большого труда набрать десятки, даже сотни тысяч последователей, однако не больше. И вот то обстоятельство, что больше желающих принимать христианство в Японии почти не находится, убедительно говорит, что больше, пожалуй, и не найдётся. Прибавится, может быть, ещё какой-нибудь десяток-другой тысяч, а может быть, и теперешние новообращённые отпадут в свои старые культы. Подъём национального сознания жёлтой расы с одной стороны, ненависть к Европейцам и Американцам с другой стороны, и наконец падение самого христианства с третьей дают весьма неблагоприятные предсказания. И китайская, и японская молодёжь чем дальше знакомится с христианской жизнью, тем более видит глубокий упадок христианства на белых материках.

Желтокожие прекрасно знают, что христианство раздроблено на секты, враждебные друг другу, и что наконец даже эти секты вымирают на родине их. Христианская философия уже договорилась до проклинающего Христа ницшеанства, до враждебного Христу масонства, до отрицающего Христа позитивизма, до полного безверия агностиков и нигилистов, до полного безбожия анархистов. Жёлтолицые отлично видят, что сам христианский мир духовно перерождается во что-то совсем нехристианское, и не спешит принимать Евангелие. На каждую сотню Японцев, увлёкшихся христианством, наверно насчитается тысяча других Японцев, увлёкшихся европейским же пренебрежением к христианству. На 30 тысячах православных, обращённых архиеп. Николаем, у нас готовы были строить химеру какого-то морального покорения Японии. Но война, столь позорная для нас, показала всю плачевность фантазии. Самому архиеп. Николаю пришлось благословлять православных Японцев на войну с Россией, и то, что у него поднялась рука на это благословение— единственный, сказать кстати,—грех его против родной матери-России. Стремившийся оправославить Японию, русский архиерей кончил тем, что сам в значительной степени ояпонился. Некоторые разбившие русскую армию генералы японские были христиане. Да и мало ли христианских держав, вообще говоря, добивались погибели России?

За полстолетие тяжёлых трудов архиеп. Николая, потерянных для России,—наша собственная церковь окончательно расшаталась. Не только аристократия наша постепенно стала равнодушной к православию,—многие миллионы интеллигенции совсем вышли из церкви, регистрируясь православными чисто из полицейских требований. Не ходят в церковь, не исповедуются, не приобщаются и дома Богу не молятся, а живут «так», звериным обычаем.

К интеллигенции примыкает ещё более обширный под-интеллигентный слой, для которого вера в святых людей подменилась верою в образованных людей. Они верят теперь неверию, как деды их верили вере. Далее коренной русский класс—православное купечество—совсем охладело к церкви. По справедливому утверждению земляка архиеп. Николая,—Н.А.Энгельгардта, благолепные храмы городов, начиная с смоленского кафедрального собора, когда-то украшавшиеся купечеством, ныне пустуют, ветшают и не знают иногда, чем починить крышу. Масса народная, ещё в крепостное время глубоко веровавшая, переживает теперь религиозную катастрофу. Деревенские храмы из прихода в две тысячи душ собирают в большие праздники по 20 человек, да и то лишь стариков и старух. Молодёжь совсем отстаёт от веры и заражена хулиганством. Ветхие деревенские церковки, осеняющие могилы предков, обворовываются сплошь одна за другой. Учащаются возмутительные кощунства. Древние иконы иногда вытаскиваются из часовен и делаются мишенью для стрельбы из ружей. Кажется, нет ни одной знаменитой чудотворной иконы, гремевшей славой по всей России, которая не была бы ограблена или осквернена.

Так пошатнулся народ наш в православии, и это подтверждается ужасающим ростом народной преступности. Наконец, наиболее крепкое из верующих сословий—само духовенство, за эти пятьдесят лет обнаружило чрезвычайный, никогда ещё в истории нашей церкви не бывалый развал. И прежде водились пороки в духовенстве, но была непоколебимой вера в Бога, теперь же нравы может быть и приличнее, но исчезает вера. В эпоху недавней нашей революции к ней примкнула значительная часть духовенства, народных учителей из семинаристов, и почти вся духовная школа забунтовала. Главным предметом бунта семинаристов было нежелание служить церкви и требование выхода в светскую школу. Ряд священников-революционеров, начиная с Гапона, подчеркнул упадок веры в самих апостолах её. Ещё более печальным доказательством этого упадка явилось глубокое равнодушие к судьбе церкви тех иерархов, которые, выслуживая звёзды и митры, предоставили церковь на попечение бюрократии.

Когда вдумаешься во всё это, то приведённые выше слова архиеп. Николая: «в Сендай бы теперь! В Осаку бы теперь!», хотелось бы прочесть иначе. В Москву бы теперь, захваченную Евреями, в Петербург бы теперь, владыко! В любое русское Пошехонье,—вот куда следовало бы направить апостольский ваш подвиг.

Если бы речь шла не об архиеп. Николае, благородство души которого вне сомнения,—то это стремление искать далёкого подвига вместо ближайшего могло бы быть объяснено духовным карьеризмом: люди влагают всю силу духа своего, чтобы прославиться первыми апостолами в ещё нетронутых странах. Это сродни честолюбию первых мореплавателей и путешественников. Но подобное чувство нисколько не вяжется с христианским долгом служения ближним, т.е. близким людям. Хотя из притчи о Милосердном Самарянине видно, что «ближним» должен считаться всякий, нуждающийся в помощи, хотя бы попавшийся на дороге иностранец, но из той же притчи ясно, что нельзя оставлять без помощи первого попавшегося земляка под предлогом, что за тысячи вёрст могут найтись нуждающиеся иностранцы. По дороге из Смоленска в Токио 50 лет назад инок Николай встретил бы, надо думать, не одного Русского, израненного неверием или нечестием, и если бы он захотел каждому такому оказать религиозную помощь, то никогда бы ему не добраться до Японии! Говорю всё это не в укор почившему святителю, а в поучение его преемникам. В наших крайне горестных условиях, мне кажется, не до того, чтобы кого бы то ни было из наших соседних народов благодетельствовать и просвещать. «Врач, исцелися сам!»—могла бы сказать языческая Япония России, или ещё жёстче: «В чужом глазу соломину ты видишь, а в своём не видишь и бревна».

Смерть замечательного русского святителя, не нашедшего себе места в России, даёт хороший повод прекратить его святое, но в общем безнадежное предприятие. Никогда Япония не сделается православной, а небольшой горсти любителей православия в этой стране следует предоставить их религиозные потребности их собственному попечению. Пусть выбирают своего епископа и не требуют от России более ни денежных жертв, ни даровитых проповедников,— последним найдётся работа и в России. При обширности и разноплеменности России, при её разноверии, вся так называемая внешняя миссия есть хуже, чем роскошь, она вредная ошибка церкви. Последней, как и государству нашему, нужно не разбрасываться, а собираться, накапливать уже истощённые силы для внутренней огромной работы, в смертельной степени необходимой.

Драма почившего архиепископа в том, что он не только не искал себе места в России, но вероятно и не нашёл бы его. Если благородное сердце его изменило Родине, то может быть потому, что чувствовало, что и Родина изменила ему. Останься Николай в России, он обречён был бы на заурядную чиновно-архиерейскую карьеру, но в ней он увидел бы вероятно духовную смерть свою и погиб бы в борьбе с препятствиями. Разве ему позволили бы в России устроить свою паству так свободно, как позволили в Японии? Конечно, нет. А если нет, то он рано выступил бы на путь протестов и возмущений и кончил бы или ссылкою на покой, вроде саратовского епископа Гермогена, или ещё хуже,—бегством из лона церкви, на манер глубоко-православного когда-то Льва Толстого. При всей христианской кротости наилучшее, что для него было возможно в России,—это повторить деятельность о. Иоанна Кронштадтского. Последняя терпелась, как чисто благотворительная. Сведённая в смысле проповеди почти к нулю, она нисколько не задержала собою крушения православия. Попробуй кронштадтский пастырь выступить с апостольскими полномочиями—может быть и ему захотелось бы лучше просвещать верой Корейцев, а не Русских...

«Нет пророка в отечестве своём»,—вот в чём драма почившего архипастыря. В организме России нет уже места для больших характеров. Они гибнут или бегут.