1.
Армянские художники – особый народ (как, конечно, и в других странах), – они очень отдельные: Мартирос Сарьян, Арчил Горки, Арутюн Галенц, Овсеп Каралян, Ерванд Кочар (до сих пор ломаю голову, почему варпет (арм. мастер), друг Пикассо и Модильяни, вдруг спросил меня: «Хочешь быть моим учеником?» Но я мечтал стать моряком), Минас Аветисян, Николай Никогосян, Юрий Григорян. Я говорю о тех, с творчеством кого знаком, имел счастье видеть и говорить с ними (кроме Арчила Горки – никогда я не был в Америке, а в Ереване так и не довелось мне встретиться с Минасом – в тот страшный год сгорела его мастерская).
Да, они очень отдельные. Во Франции – импрессионисты, супрематисты, дадаисты. В России – передвижники, «Бубновый валет», «Ослиный хвост». В Германии – «Красная группа» (несбывшийся художник, сбывшийся фюрер Адольф Гитлер сгрёб лучших художников в смертельную «Группу 112», и устроил выставку их работ «Дегенеративное искусство» в Мюнхене в марте 1937-го). Она стала самой популярной в Третьем рейхе: свыше двух миллионов прошли через неё.
2.
На осенней выставке (2025-го) в галерее Нико одна из недавних работ Юрия Григоряна весь вернисаж не отпускала, притягивала как магнитом – «Незрячий». Поразительный по достоверности портрет незрячего, а не слепого человека. «Кто видел свет, тот зренья не утратит», – говорили древние. Видно, что этот старик не родился слепым, а многое повидал, пережил.
А вскоре я сам оказался незрячим – ослеп на правый глаз.
Юрий Суренович узнал, беспокоился: «Чем помочь? Что можно сделать? Что принести? Скажи!»
– Привези пакетики зеленого чая.
Примчался. Поднялся. Принёс чай, фрукты, разные вкусности и... чудо: вместе с моим другом в палату вошло и вспыхнуло солнце – женщина ослепительной красоты. Подошла, обняла меня, – как только может обнять цветущая ветка черёмухи, магнолии, жасмина, сирени. Да тут обнял меня весь сад, – слепого, немощного старика.
...Пушкин встретился с Пестелем в Кишинёве, весной 1821-го, жизни впереди было много...
Качались ветки, полные листвой.
Стоял апрель. И жизнь была желанна.
Он вновь услышал — распевает Анна.
И задохнулся:
«Анна! Боже мой!»
Давид Самойлов «Пестель, поэт и Анна».
И я, как Пушкин, задохнулся: «Анна! Боже мой!»
3.
Григорян – прирожденный и вдохновенный мастер цвета. Ему подвластны любые его сочетания, оттенки, значения. Он владеет ими, или они им владеют.
Художник Юрий Григорян отмечен особым даром: его кисть ловит капли света, как магнит железные опилки. «Ю. Григорян – художник, который по своей пластике и цветовой гамме, по национальному колориту создал для всех понятное искусство, которое имеет большую музейную ценность для всего мира». (Зураб Церетели).
Его живопись излучает свет, дышит. Исцеляет больных. Здесь нет шарлатанства. Здесь природа, искусство, наука. Жизнь! Колоссальный пучок позитивных эмоций, энергии, веры, добра, красоты, направленных художником к зрителю.
И как такому творцу быть вместе с кем-то? На заседаниях Академии – да. Но в мастерской он один. Когда-то поэт Александр Гитович послал Арутюну Галенцу стихи:
Вам, может быть, и впрямь не надо славы,
Но слава скажет, что вы ей нужны.
Не думаю, что Григоряну слава нужна. А что ему нужно? Наверное, что и мне, что и каждому нормальному человеку, хоть гению, хоть дураку – мир. Самое простое и несбывшееся за все тысячелетия, что люди живут на Земле: мир, покой! В себе, в семье, в родном Арцахе, любимой Армении, в России, не ставшей ему мачехой, – наоборот, она давно и щедро оценила талант художника Юрия Григоряна.
Мир. Как прекрасно это слово. Как легко его выговорить. И как невероятно трудно выстроить.
«Зачем вообще люди мешают жить друг другу? Ведь от этого какие убытки! Какие страшные убытки! Если бы не было ненависти и злобы, люди имели бы друг от друга громадную пользу» («Скрипка Ротшильда»). Детский вопрос доктора Чехова. Но на него так никто и не ответил.
4.
Академик Юрий Суренович Григорян родился в бедной семье. Не было у него праздников, дней рождений, подарков. Всё это, все чудеса праздников подарила ему Ирина, ставшая его женой. Их встреча была как праздничный салют, королевский салют из тысячи залпов. Эта необыкновенная женщина – ангел, красавица, свет и добро – родила им сына и дочь, стала заботливой бабушкой внуков. А Юрий подарил ей себя, как букет цветов.
Вечер... Сыро, ветрено, тускло. На верхнем этаже дома на Пречистенке горит маленькое окно. Нет, не гаснет, в мастерской Григоряна.
Не спи, не спи, художник,
Не предавайся сну.
Борис Пастернак
А он и не спит, трудится – такой отдельный армянский художник. Пишет портрет Анны...
5.
Марк Твен считал: в жизни каждого человека есть два великих дня – день, когда он родился, и день, когда он понял – зачем. Юрий Суренович Григорян не назовёт число, месяц, год, когда он вдруг понял это. Кажется, он с этим родился. Очень хотел выучиться на художника. И поехал в Москву. Больше всего боялся экзамена по русскому языку в училище «Памяти 1905 года» на Сретенке. Может быть и не самый одарённый среди однокурсников, он оказался самым старательным. Один из тех, кто учился с ним, то ли в шутку, то ли с обидой, вспоминал: «Преподаватели нам его, как школьникам, в пример ставили. Один даже сказал: «Училище, наверное, вы все окончите, но художником станет один Григорян».
Он благодарен учителям.
С радостью вспоминает долгие годы учения в институте им. В.И. Сурикова. Уже со 2-го курса Григорян участвует во всесоюзных выставках. С 1978-го – член Союза художников. Сейчас ему самому трудно вспомнить, сколько было его выставок, в каких городах, в каких странах. Теперь Григорян уже и сам действительный член академии (принят в 2022-м, единогласно; не частый случай). Удостоен многих званий, премий, наград, «Заслуженный художник России». Россия давно уже стала ему родной, он её знает, любит, и его здесь любят и знают.
Много наград… И ни одной – из родного Арцаха! Как же так? Ведь все выставки Григоряна, от самой первой (в редакции журнала «Юность» в 1977-м, так и называвшейся «По Нагорному Карабаху») – это его молитва за Арцах, прославление Арцаха, реквием по Арцаху.
А недавно, в уходящем 2025-м году Юрий Григорян был награждён памятной медалью Таира Салахова. Я вижу в этом особый знак: отныне их имена стоят рядом –
двух замечательных художников, азербайджанца и армянина. Я вспоминаю, как опекал Юрия Григоряна президент Академии Зураб Церетели. Сам великий труженик и выдающийся мастер, он высоко ценил трудолюбие и талант других художников. Зураб Церетели, Таир Салахов, Юрий Григорян – как три вершины кавказских гор, три горных реки, впадающих в море… Художник – это мост, соединяющий людей, народы, страны, времена.
Откуда в Григоряне такая мощная сила видеть, глядеть, смотреть? Помнить всё и волшебной силой переносить на холст, картон, бумагу? Можно сто страниц исписать, и всё равно не ответить. Слава Богу, они встретились: мальчик из Цоватеха и его призвание. Как перевести с армянского Цоватех? «Место, где изобилие всего, вдоволь фруктов, плодов, цветов»? Как рай, что ли? Рай, где теперь не осталось армян? Но какой же рай без армян?
6.
Я люблю Юрия Григоряна. Мне нравится его лицо, крепкая фигура, тяжёлые руки рабочего. Нравится его радушие и великодушие, улыбка, смех. Нравится, как громко, ярко он говорит. Как вкусно он готовит, как угощает, какие добрые слова находит для каждого за щедро накрытым столом. Нравится, как он смотрит на красивых женщин, а они с его холстов смотрят на нас, даже если обнажённая, к нам спиной.
Огюст Ренуар признавался: если бы не обнажённая женская грудь, он бы не занялся живописью; до того он пять лет расписывал фарфоровые тарелки. Слава тебе, обнажённая женская грудь! Слава кисти и резцу, воплотившим её. Гетеру Фрину (с неё Фидий ваял свою Афродиту, а Никий писал Андромеду) жрецы обвинили в кощунстве – позировала обнажённой. В суде прекрасную афинянку защищал знаменитый оратор Гиперид, говорил много и хорошо, но только озлобил судей. Тогда Гиперид сорвал с гетеры тунику: «Смотрите! И это вы обвиняете?!»
Григорян любит жизнь, воспевает, славит её. Он благодарен жизни за то, что родился, за родителей – Сурена Акоповича и Арусю Агаджановну, бережно заботившихся друг о друг всю жизнь; за любимую жену Ирину; за детей – Юрия и Карину, за внуков – Александра, Лёву, Майю, Давида. За каждый день, дарованный жизнью. За каждое утро – начало работы, работы, работы...
Художник немногословен. Не потому, что беден его язык, бедно его сердце. Он сказочно богат! Просто он говорит не словами – красками. Он точен и сосредоточен в своём понимании и воплощении жизни. Он очень напряжён. Вглядитесь в его автопортреты: чем старше, тем они строже, суровее, трагичнее. Вглядитесь (влюбитесь!) в портреты жены художника Ирины: осиянная нежная красота. Мадонна!
От глаз твоих, от сумрачных бровей,
От лепестка лица и от груди твоей
Такой исходит свет, что мёртвые вдали
Встают из-под земли, встают из-под земли.
Это айрен-четверостишие Наапета Кучака (ум. 1592) в переводе Александра Аронова. И его же:
Портрет моей милой в Китай увезли.
Искали такую – такой и в Китае нет.
Шесть тысяч пятьсот рисовальщиков той земли
Старались, но не повторили портрет.
Когда я вижу неповторимые работы Григоряна, у меня странное чувство, словно справа звучит музыка Комитаса, вобравшая боль и сокрушение израненного армянского сердца; слышу шероховатый печальный звук дудука, голос цветущей ветки абрикосового дерева, срезанной острым ножом. А слева (и близко, и далеко) звучат айрены Наапета Кучака.
Григорян не устаёт воспевать человека. Но вот холст «Воспоминание из детства»: стул. Просто стул на полу. Неказистый, но крепкий, видно, сколочен самим хозяином дома или местным столяром. Грубый, уставший, – как знаменитые башмаки Ван Гога.
Детство не отпускает. Хотя Юрий Суренович уже сам отец и дед. В семье Григорянов теперь два художника: Григорян-старший и Григорян-младший, и оба Юрии. Думаю, сыну было труднее, чем отцу – не легко доказать, что ты не папенькин сынок, а сам по себе стоишь чего-то. Когда-то Михаил Ромадин рассказывал мне про своего отца, Николая Михайловича Ромадина; тот незадолго до своей смерти сказал ему: «Мишка, ты великий рисовальщик, а я – гениальный художник». Но Григоряны – другая семья, иначе воспитаны, здесь слов «великий», «гениальный» о себе даже в шутку не скажут. Великие – это те, у кого всю жизнь надо учиться.
Одна из работ Григоряна-сына мне запомнилась – подвесной мост: поперёк досок уложены сучья, палки, двум путникам не разойтись. Я шёл по таким. Осторожно ступал по памирским оврингам: в расселину скалы вбиты сучья, на них настелен хворост; когда, неизвестно; ширина – шаг, внизу – пропасть. Напутствие древнее: «Путник, ты здесь, как слеза на реснице». Григорян-младший крепко стоит, не боится, идёт. У него свой путь.
7.
Художник, как парфюмер и винодел, хранит тайны аромата и вкуса лучших своих работ. Маркар Седракян, создавший знаменитые армянские коньяки, так и унёс с собой тайну лучшего своего коньяка. Он назвал его «Ван» – город, где он мальчиком пережил резню 1915 года: турки убивали армян – чтобы ни одного не осталось. Но не разрешили мастеру такое название: а вдруг турки обидятся? А другого названия Седракян не захотел, унёс с собой тайну. Поэтому нет такого чудо-коньяка. И никогда уже не будет.
Какая тайна у художника Григоряна? Не знаю. Боюсь спросить.
Давно Юрий Суренович собирался приготовить настоящий узбекский плов, друзей пригласить. Но чтобы угощать, надо угощение сперва приготовить. Армянская пословица права: «Из слов плов не приготовишь». Мясо нужно, масло, морковь, чеснок, зелень. Курдючный жир, как без него? Хвост-то у всякой овцы есть, а курдюк – у курдючных только. И рис надо особый – ханский. И медный казан, соль, морковь, зелень, жаркий огонь, чтоб мясо довольно потрескивало в томящемся рисе.
И где только Григорян этому научился? Смеётся.
– В Ферганской долине, друзья-узбеки устроили мастер-класс. Всё рассказали, всё показали, а я же понятливый, я же старательный. Ещё очень важно – уважать тех, кого приглашаешь.
8.
Пожалуй, из тех людей, кого я встречал, мало кто так естественно, радостно проявляет уважение к другим, особенно к старшим. Это не лесть, не подобострастие, нет. Это уважение и благодарность к тем, кто учил, помогал. Не всякий тонувший так благодарен тем, кто его спас. Не всякий влюблённый найдёт такие слова для любимой. Он рассказывает о своих наставниках так вдохновенно, как Ираклий Андроников – о Лермонтове, как Вадим Синявский – о футболе. А как он говорит о Зурабе Церетели! Потому, что Церетели – президент Академии художеств? Нет. Для Григоряна Зураб Константинович прежде всего выдающийся мастер, великий труженик, мастеровой в заляпанном красками красном переднике. Да и держать на своих плечах Академию – сколько надо мудрости, сил?!
Наконец собрались мы в уютной мастерской Григоряна на Пречистенке: он, три аксакала и одна гурия. Ну, что сказать про плов? Не уверен, что в ресторане «Узбекистан» я бы такой попробовал. Но даже если плов там вкуснее, разве там так уютно? Разве там обступит тебя такая красота, как на холстах Григоряна? И вот такую красоту Юрий Суренович дарит нам после угощенья; каждый уходит с подарком.
Весёлое застолье наше кончилось. Прощаемся, обнимаемся, благодарим. Выходим на Пречистенку. Прохожие оглядывались: чему мы радуемся, что мы такое несём? Радость! Неужели не видно?!
Вардван ВАРЖАПЕТЯН
