В 1971 году одна из советских антарктических экспедиций работала в обычном, почти рутинном режиме. Это потом, спустя годы, многие говорили, что именно это и было самым пугающим — ничего не предвещало сбоя. Не было аварий, конфликтов, чрезвычайных задач. Станция функционировала по графику, люди выходили за периметр ежедневно, проверяли оборудование, антенны, мачты, метки. Мороз был привычный, ветер — ожидаемый, Антарктида вела себя так, как всегда.
Первое странное заметили не сразу. Не как событие, а как ощущение. Один из дежурных позже вспоминал, что во время вечернего обхода ему показалось, будто за границей света прожекторов кто-то стоит. Не двигается, не машет, просто присутствует. Он остановился, постоял несколько секунд, списал всё на усталость и пошёл дальше. В Антарктиде подобные вещи не редкость — глаз цепляется за тени, мозг дорисовывает фигуры.
Но на следующий день это ощущение повторилось уже у другого человека. Потом — ещё у двоих. Каждый раз — в одном и том же секторе, за пределами освещённой зоны, там, где начиналась ровная, пустая ледяная равнина. В журнале выходов всё сходилось — никто туда не ходил, техника не выезжала. И всё же ощущение присутствия не исчезало.
На третий день решили проверить сознательно. Вышли вдвоём, днём, при хорошем освещении. Снег был свежий, ровный, без следов. И именно это сразу насторожило — если кто-то там находился хотя бы несколько минут, следы остались бы обязательно. Но их не было. Ни вмятин, ни царапин, ни сбитого наста. При этом визуально — дальше по курсу — отчётливо различались силуэты. Человеческие. Стоящие.
Они не были чёткими, но и не были размытыми. Это не походило на мираж или отблеск. Это были формы, сохраняющие пропорции, вертикаль, расстояние между собой. Их было несколько. Они не двигались и не реагировали ни на свет, ни на шум. Приборы при этом вели себя странно — стрелки слегка дрожали, радиосвязь с лагерем временами прерывалась короткими провалами, как будто кто-то на долю секунды отключал питание.
Самым тревожным оказалось то, что эти фигуры не реагировали на холод вообще. Не меняли позы, не укрывались от ветра, не сгибались. Температура в тот день была такой, что даже в защитной одежде долго находиться на открытом пространстве было тяжело. Любое живое существо выдавало бы себя движением. Здесь движения не было.
По инструкции было решено попытаться установить контакт. Не из любопытства — просто потому, что игнорировать неизвестное за периметром считалось недопустимым. Подали световой сигнал. Никакой реакции. Включили звуковой. Тишина. Фигуры не приближались и не отдалялись. Они как будто находились вне логики расстояния.
Один из участников сделал несколько шагов вперёд. И именно в этот момент многие позже говорили о странном эффекте — шаги ощущались, но расстояние до силуэтов не сокращалось. Как будто пространство между ними и людьми не подчинялось привычным правилам. Это не был страх сразу. Скорее ощущение неправильности, сбоя в том, что всегда работало.
Дальше всё произошло очень быстро. Фигуры начали смещаться. Не идти, не бежать — смещаться. Их положение менялось без промежуточных фаз. Они оказывались то ближе, то дальше, то сбоку. И всё это — без следов на снегу. В этот момент внутри лагеря начали происходить сбои. Связь внутри станции стала рваться. Голоса обрывались на полуслове, фразы теряли начало или конец. Освещение несколько раз моргнуло.
Командир отдал приказ всем срочно вернуться внутрь. Паника была не крикливой, а тяжёлой, давящей. Люди делали всё слишком быстро, слишком резко. Кто-то уронил оборудование, кто-то не сразу смог закрыть гермодверь. Когда её наконец захлопнули, в иллюминаторе на секунду показалась тень. Или показалось. Никто потом не смог сказать точно.
Ночью никто не спал. По периметру станции фиксировали движение. Иногда — совсем близко. Иногда — сразу в нескольких точках. При этом снаружи не было слышно ни звуков, ни вибраций. Камеры давали бесполезную картинку — зерно, засветка, чёрные пятна. Несколько человек утверждали, что видели силуэты прямо за стеклом, но официально эти показания нигде не зафиксированы.
Под утро один из модулей на несколько минут полностью выпал из связи. Когда сигнал восстановился, находившиеся внутри люди не могли точно сказать, сколько времени прошло. По их ощущениям — минуты. По часам — больше часа. После этого командир больше не сомневался.
Приказ пришёл рано утром. Короткий. Без объяснений. Работы свернуть немедленно. Подготовка к эвакуации в ускоренном режиме. Часть оборудования оставить. Документы и записи упаковать отдельно. Процедуры консервации сократить. В Антарктиде такие приказы не обсуждают. Их выполняют.
Станцию сворачивали в состоянии постоянного напряжения. Люди чувствовали, что за ними наблюдают, хотя визуально уже никого не было. Фигуры больше не появлялись. Будто задача была выполнена. Будто присутствие больше не требовалось.
Самолёт ушёл без происшествий. Когда экспедиция вернулась на материк, связь, техника, приборы — всё работало штатно. В официальных отчётах фигурировали формулировки про неблагоприятные условия, нестабильность погоды, технические сложности и оптимизацию программы. Никаких упоминаний о силуэтах или контакте.
Спустя годы некоторые участники говорили, что самое страшное было не само появление этих существ, а их поведение. Они не угрожали. Не приближались с агрессией. Не пытались общаться. Они просто находились там, где их быть не должно. И этого оказалось достаточно, чтобы целую станцию убрали с карты.
Официальная наука объясняет подобные случаи полярной психофизиологией, зрительными искажениями, эффектами изоляции и усталости. Эти объяснения логичны и во многом убедительны. Тем более что прямых доказательств не сохранилось.
Но среди полярников долго сохранялось ощущение, что в ту зиму они столкнулись не с галлюцинацией и не с ошибкой приборов. Со временем история начала обрастать слухами. Одни говорили о существах, не связанных с привычной формой жизни. Другие — о зоне, где нарушается работа пространства и времени. Третьи считали, что всё это просто рабочий рассказ, появившийся уже позже, когда детали стёрлись.
И именно поэтому сегодня невозможно точно сказать, где в этой истории заканчивается реальное событие и начинается пересказ и придумки. Всё остальное осталось между строк, в памяти людей, которые потом предпочитали об этом не говорить.