Продолжение, начало здесь https://dzen.ru/a/aV3vyC4rShKL19fN
Дверь распахнулась бесшумно. Уже потом я понял, что кабинет от приемной отделяет небольшой тамбур, что полностью защищает от посторонних голосов и не дает возможности просителям рассмотреть присутствующих в кабинете. Вошла чуть полноватая, но элегантная женщина лет пятидесяти с шалью, накинутой на плечи и платье фасона, что в мои годы смотрелся весьма старомодно, а здесь был весьма и весьма уместен. Большая зеленая брошь на груди. Это была Бэлла Н., знакомая мне по одному важному кабинету. Для меня она всегда была образцом секретаря и помощника. Во-первых, в ее хозяйстве водилось все – от тонометра до иголки с ниткой. Во-вторых, ей можно было даже поручить выбрать букет цветов к юбилею и не ошибиться. В-третьих, она мастерски дирижировала в приемной, пуская одних просителей без очереди, а других отправляя в бесконечное ожидание. Нюх у нее работал великолепно. Даже когда ее начальник праздновал юбилей и под ясные очи вроде как пускались все желающие (все подаркоприносящие), Бэлла Н. не теряла бдительности и задерживала ряд даров в приемной. Некоторые из них даже не передавались, а без зазрения совести оставлялись на общественные нужды:
- Шеф все равно не пьет такой кофе…
Бэлла Н. приходила на работу в девять с небольшим, уходила около пяти. Несмотря на это приемная оставалась открытой с раннего утра до позднего вечера. Эта часть забот взваливалась на многочисленную гвардию (если не написать «выводок») девушек, что постоянно помогали и обучались. Многие из них разбежались потом по весьма и весьма солидным приемным. Одна даже вздыхала:
- Лучше, чем Бэллочкиной школы, я не проходила.
Не удивительно, что Бэлле Н. позволялось многое. Она внимательно рассмотрела меня:
- Кажется, я Вас знаю.
Я напомнил обстоятельства нашего знакомства и то, что она помогала мне подписывать бумаги на защиту – тех оказалось куда больше, чем страниц в диссертации, причем всякий раз, как я приносил их, у совета появлялась новая идея по улучшению содержания. Я уже не помню, сколько переделывать пришлось – если бы не долготерпение Бэллы Н. и ее способность уговорить шефа, то маловероятно, что я получил все необходимое.
- Ну и что ты думаешь о молодом человеке? – это уже был вопрос Семашко.
Молодым себя в пятьдесят я уже не считал. Разве что за аспирантками бегал. Но вмешиваться в разговор не мог.
- По мне – вполне вежливый и воспитанный.
Женщина взяла у начальника папку с бумагами. Когда дверь за Бэллой Н. закрылась, Николай Александрович подвел итог:
- Вы не понимаете. Но это – похвала, - он выдвинул ящик стола, порылся в нем, достал штампик, прислонил к папке с моими бумагами, отодвинул папку в сторону, убрал печатку на место. Оттиснутого текста я не видел, что возбуждало мое любопытство. – Даю возможность побыть гостем. Оглядитесь – возвращайтесь. Дел у нас предстоит много. Невежество и болезнь – родные сёстры…[1]
Семашко стал цедить горячий чай из стакана в серебряном подстаканнике. Тяжелой чайной ложкой он помешивал содержимое, но оно все равно обжигало губы. Три вида варенья на блюдечках – кизиловое, малиновое и земляничные. В те годы именно так пытались сохранить витамины, не ведая о том, что часть из них разрушается во время варки. Чтобы варенье не портилось и для вкуса щедро сыпали сахар. О, благословенная пора, когда был известен только один тип диабета!
С чаем и вареньем передо мной сидел добрый дедушка. Для полноты картины не хватало только теплого пледа и заменить казенное кресло на кресло-качалку. Многое, о чем хотелось расспросить, но я не успел. А больше случая не представилось.
[1] Подлинные слова Н.А. Семашко