Десять лет назад, когда я впервые переступила порог дома Валентины Петровны, она встретила меня с такой улыбкой, будто я была долгожданной дочерью. Цветы на столе, пирог с яблоками, чай в красивых чашках... Все было идеально. Слишком идеально, как я поняла спустя годы.
— Какая красивая девочка! — восхищалась она тогда, поправляя мне волосы. — Сережа, ты нашел себе настоящую принцессу!
Сергей смущенно улыбался, а я.. я поверила. Поверила в эту материнскую теплоту, в искренность объятий, в обещания стать мне второй мамой. Моя собственная мать умерла, когда мне было шестнадцать, и сердце так нуждалось в женской заботе...
Первые месяцы наших отношений с Сергеем были сказкой. Валентина Петровна звонила каждый день, интересовалась моими делами, давала советы по готовке, приглашала на ужины. Она даже помогла выбрать свадебное платье!
— Белое — это слишком банально, — говорила она, перебирая ткани в салоне. — Вот это, кремовое, гораздо элегантнее. И к твоей коже подходит лучше.
Я согласилась. Тогда я со всем соглашалась. Мне казалось, что я обрела не только любимого мужчину, но и семью, которой так не хватало.
Свадьба прошла именно так, как хотела Валентина Петровна. Ресторан выбрала она, меню тоже. Даже музыканта пригласила без нашего ведома.
— Доверьтесь мне, детки, — улыбалась она, — у меня вкус и опыт. Ваша свадьба будет самой красивой!
И была. Красивой, торжественной, дорогой... Но почему-то совсем не нашей. Я чувствовала себя актрисой в чужом спектакле, произносящей заученные слова. Даже клятвы мы давали те, которые предложила свекровь — "более поэтичные", по ее словам.
Но я была счастлива. Я же была счастлива... Или думала, что была.
Первые тревожные звоночки зазвенели через полгода после свадьбы. Мы переехали в собственную квартиру, но Валентина Петровна имела ключи. И приходила. Каждый день.
— Я же не чужая! — возмущалась она, когда я робко попросила предупреждать о визитах. — Я мать! Мать имеет право знать, как живет ее сын!
Сергей только пожимал плечами: — Мам, может, действительно стоит звонить заранее? — Сережа! Ты что, против собственной матери? Послушай, что говорит эта... эта чужая женщина!
Чужая. Это слово врезалось в память, как нож. Чужая для матери моего мужа, несмотря на то что мы уже полгода как муж и жена.
Потом начались "случайные" находки. То она "вдруг обнаружит" пыль на полке, то заметит, что рубашки Сергея плохо отглажены, то выяснится, что борщ я варю неправильно.
— Не обижайся, доченька, — говорила она с сладкой улыбкой, — но мужчину нужно уметь кормить. Вот я тебе рецепты напишу, как я для Сережи готовлю...
И я училась. Варила борщ по ее рецепту. Гладила рубашки так, как она показывала. Мыла полы тем средством, которое она покупала. Незаметно для себя я превращалась в плохую копию Валентины Петровны.
Но это было только начало.
Через год она начала интересоваться нашими планами на детей.
— Ну что же вы, голубчики? «Когда порадуете бабушку внучатами?» —спрашивала она каждый воскресный обед, который мы по традиции проводили у нее.
— Мам, мы пока не готовы, — отвечал Сергей.
— Не готовы? — удивлялась она. — А когда будете готовы? В сорок лет? Знаешь, сынок, некоторые женщины просто не хотят портить фигуру. Некоторые женщины эгоистки.
Я молчала. Всегда молчала, когда она так говорила. Что я могла сказать? Что мы с Сергеем решили подождать, пока встанем на ноги финансово? Что я хочу закончить курсы дизайнера? Она бы все равно не поняла.
— А вот соседка Нина рассказывала, что ее невестка уже двоих родила, — продолжала Валентина Петровна. — Красота красотой, а предназначение женщины — материнство!
Когда через два года я все-таки забеременела, радость длилась недолго. На восьмой неделе случился выкидыш. Врач сказал — стресс, переутомление, нужно беречь нервы.
Валентина Петровна утешала меня по-своему: — Ничего, доченька, не расстраивайся. Может, так и лучше. Сначала нужно стать настоящей женой, а потом уже думать о детях.
Настоящей женой... Что она имела в виду? Разве я была ненастоящей? Разве я не старалась изо всех сил соответствовать ее представлениям об идеальной жене для Сергея?
— Мам, что ты говоришь? — возмутился Сергей. — Лена прекрасная жена!
— Конечно, сынок, конечно, — согласилась она, но в голосе звучала какая-то фальшь. — Я просто думаю, что семейные традиции важны. Вот у нас в роду женщины всегда умели создавать настоящий домашний уют...
И опять этот намек. Опять я делаю что-то не так, не умею, не знаю.
Следующие несколько лет прошли в постоянном напряжении. Валентина Петровна словно проверяла меня на прочность. То критиковала мою работу — "зачем жене карьера, если муж обеспечивает?", то возмущалась моими друзьями — "дурное влияние на семейную женщину", то находила недостатки в моем внешнем виде — "Сережа привык к элегантным женщинам".
А Сергей... Сергей находился между двух огней и выбирал молчание. Иногда он пытался меня защитить, но слабо, неубедительно. Как будто сам не верил в то, что говорит.
— Лен, не обращай внимания, — шептал он мне на ухо после очередного "воспитательного" разговора с матерью. — Она просто переживает. Хочет как лучше.
Хочет как лучше... Для кого? Для меня? Или для себя?
Перелом наступил три года назад, когда умер отец Сергея. Алексей Николаевич был тихим, добрым человеком. Он никогда не вмешивался в наши семейные дела, но я чувствовала в нем союзника. Иногда, когда Валентина Петровна особенно усердствовала в своих наставлениях, он бросал на меня понимающий взгляд и незаметно подмигивал.
После похорон Валентина Петровна словно сбросила маску. Теперь ей не нужно было играть роль образцовой семьи перед мужем. Теперь она была одна и могла делать что угодно.
— Сережа, ты должен больше времени проводить с матерью, — заявила она. — Я осталась совсем одна, и только ты у меня есть.
И Сергей повелся. Начал приезжать к ней каждый вечер после работы. Обеды по выходным превратились в целые дни, проведенные в ее доме. А меня... меня она терпела. Как неизбежное зло. Как досадную помеху в отношениях матери и сына.
— Понимаешь, Леночка, — говорила она мне однажды, когда Сергей отлучился в магазин, — мужчина должен заботиться о матери. Это его долг. А жена... жена должна это понимать и не ревновать.
Ревновать? Я ревновала собственного мужа к его матери? Звучало дико, но... Было ли это ревностью? Или просто усталостью от постоянной борьбы за место в собственной семье?
Год назад случилось то, что окончательно открыло мне глаза. Я заболела — обычная простуда, но с высокой температурой. Сергей был в командировке, и я лежала дома одна, как пластом.
Позвонила Валентине Петровне — не за помощью, просто предупредить, что не смогу приехать на традиционный воскресный обед.
— Ах, заболела? — равнодушно отозвалась она. — Ну и лежи. Сергей приедет — я его накормлю.
И все. Никаких "выздоравливай", никаких предложений помочь. Ничего. А ведь когда болел Сергей, она носилась с ним, как с младенцем, варила бульоны, покупала лекарства, дежурила у постели...
Тогда я впервые за семь лет брака позволила себе подумать: "А что, если я ей просто не нужна? Что, если все эти годы она просто терпела меня ради сына?"
Мысль была болезненной, но какой-то частью души я почувствовала... облегчение. Наконец-то я поняла правила игры. Наконец-то перестала обманывать себя, что когда-нибудь стану ей родной.
Последние месяцы наши отношения с Валентиной Петровной стали еще более натянутыми. Она словно чувствовала, что я изменилась, что больше не боюсь ее неодобрения. И это ее раздражало.
А вчера... Вчера был наш день рождения. Десятая годовщина свадьбы. Я встала рано, приготовила праздничный завтрак, накрыла стол красиво, достала фотоальбомы. Хотела, чтобы этот день стал особенным. Хотела вспомнить с Сергеем, как все начиналось, поговорить о наших планах, о том, что нас ждет дальше...
Сергей был в хорошем настроении. Подарил мне красивую подвеску, я ему — часы, о которых он давно мечтал. Мы пили кофе, листали фотографии, смеялись...
И тут позвонила Валентина Петровна.
— Сережа, приезжай немедленно! — слышу ее голос из трубки. — Мне плохо! Сердце прихватило!
— Мам, что случилось? — забеспокоился Сергей.
— Не знаю, сынок... Боли в груди, дышать тяжело... Приезжай скорее!
Конечно, мы поехали. Я даже не возмутилась — здоровье свекрови важнее нашей годовщины. Хотя что-то внутри меня насторожилось. Голос у нее был какой-то не тот... Не как у больного человека.
Приехали — Валентина Петровна встретила нас в полном здравии. Румяная, причесанная, в красивом халате. На столе — праздничный обед, свечи, цветы...
— Мам, ты же сказала, что тебе плохо! — растерянно произнес Сергей.
— А мне и было плохо, сынок, — улыбнулась она. — Плохо от мысли, что вы проводите такой важный день где-то там, а не с семьей. Вот я и решила собрать всех вместе!
Я онемела. Она обманула нас. Нарочно испортила наш праздник, чтобы заставить приехать к себе. В годовщину нашей свадьбы!
— Садитесь за стол, — скомандовала она. — Я приготовила все любимые блюда Сережи.
И мы сели. Сергей — озадаченный, но уже готовый простить матери эту "милую хитрость". Я — в полном шоке от ее наглости.
Валентина Петровна была на высоте. Она рассказывала анекдоты, вспоминала смешные истории из детства Сергея, была обаятельной и остроумной. Идеальная свекровь, заботливая мать...
А потом, когда мы собрались уходить, она вдруг сказала:
— Сережа, мне нужно с тобой поговорить. Серьезно поговорить.
— О чем, мам?
— О вашем браке.
Я почувствовала, как внутри все похолодело.
— Что ты имеешь в виду? — напрягся Сергей.
Валентина Петровна встала, подошла к окну, постояла молча. Потом обернулась, и на лице ее я увидела выражение, которое видела много раз за эти годы, но только сейчас поняла его истинный смысл. Торжество. Злорадство. Предвкушение победы.
— Сынок, — сказала она мягко, — десять лет — это большой срок. Достаточно большой, чтобы понять: ошибки нужно исправлять.
— Какие ошибки? — не понимал Сергей.
— Твой брак, — произнесла она твердо. — Твой неудачный брак.
Я будто получила пощечину. Нет, не пощечину — удар кувалдой по голове.
— Мам, ты что говоришь? — растерялся Сергей.
— То, что должна была сказать давно, — продолжала Валентина Петровна, не глядя на меня. — Лена не подходит тебе, сынок. Она не сделала тебя счастливым. За десять лет она не смогла родить тебе детей, не смогла создать настоящий дом, не смогла стать настоящей женой...
— Мам, прекрати! — попытался остановить ее Сергей.
— Нет, я не прекращу! — она повысила голос. — Я молчала десять лет! Десять лет терпела и надеялась, что все изменится! Но ничего не изменилось! Ты несчастлив, Сережа! Я вижу, как ты несчастлив!
— Я не несчастлив! — возмутился он.
— Ты просто привык, — махнула рукой Валентина Петровна. — Привык к этой серой жизни. Но ты заслуживаешь большего! Ты заслуживаешь женщину, которая будет тебя ценить, любить, рожать тебе детей!
Я сидела как парализованная и слушала, как она разносит в пух и прах мою жизнь, мой брак, меня саму. Слушала, как она перечисляет мои "недостатки" и "ошибки". Слушала, как она убеждает собственного сына развестись со мной.
В годовщину нашей свадьбы.
— Мам, ты не имеешь права... — начал Сергей, но она его перебила:
— Я имею! Я твоя мать! И я хочу видеть тебя счастливым! А счастья с ней у тебя не будет!
— Почему? — тихо спросил он.
— Потому что она не любит тебя по-настоящему! — выпалила Валентина Петровна. — Настоящая женщина не заставляет мужчину выбирать между женой и матерью! Настоящая женщина не ревнует к родной матери! Настоящая женщина...
— Хватит, — сказала я.
Сначала тихо, почти шепотом. Потом громче:
— Хватит!
Они оба обернулись ко мне. Валентина Петровна — с удивлением, Сергей — со страхом.
Я встала. Мне было странно спокойно. Как будто внутри что-то сломалось, но не болезненно, а.. освобождающее.
— Десять лет, — сказала я, глядя Валентине Петровне прямо в глаза. — Десять лет я пыталась стать той, кого вы хотели видеть. Десять лет я старалась заслужить вашу любовь. Десять лет я молчала, когда вы унижали меня, критиковали, обесценивали...
— Лена... — попытался вмешаться Сергей, но я подняла руку.
— Нет, дай мне сказать. Наконец-то дай мне сказать.
Я сделала глубокий вдох.
— Вы говорите, что я не настоящая женщина? Что я не умею любить? Знаете что, Валентина Петровна? Вы правы. Я действительно не умею любить так, как вы понимаете любовь. Я не умею растворяться в человеке настолько, чтобы забыть о себе. Я не умею жертвовать собой ради чужих амбиций. И я не умею молчать, когда меня унижают.
Лицо свекрови побледнело.
— Но знаете, что я умею? — продолжала я. — Я умею работать. Я зарабатываю не меньше вашего сына. Я умею заботиться о доме, не превращая это в культ. Я умею поддерживать мужа, не превращая его в маменькиного сынка. И да, я умею любить. Но любить взрослого мужчину, а не вечного ребенка.
— Как ты смеешь...
— Я смею, — перебила я ее. — Потому что сегодня десятая годовщина моей свадьбы. И вы решили превратить этот день в судилище надо мной. В день, когда я должна была быть счастлива рядом с мужем, вы потребовали от него развода. Вы знаете, как это называется?
Валентина Петровна молчала.
— Это называется жестокость. Садизм. Материнский эгоизм в самой отвратительной форме.
— Лена, успокойся... — пробормотал Сергей.
— Я спокойна, — ответила я, не сводя глаз с его матери. — Я впервые за десять лет абсолютно спокойна. Потому что я наконец поняла правду.
— Какую правду? — прошептала Валентина Петровна.
— Что вы никогда не хотели, чтобы Сергей был счастлив. Вы хотели, чтобы он принадлежал только вам. Любая женщина рядом с ним — угроза для вас. Потому что вы не мать, которая радуется счастью сына. Вы — собственник, который не желает делиться своей вещью.
— Ты сошла с ума! — взорвалась она.
— Возможно. Но знаете что? Даже если я сошла с ума, я все равно лучше вас. Потому что я хотя бы способна любить, не разрушая. А вы... вы любите, как удав — обвиваете и душите.
Воцарилась мертвая тишина. Сергей смотрел на нас с ужасом, словно видел нас впервые. Валентина Петровна стояла белая как стена.
— И знаете, что самое печальное? — продолжила я тише. — Вы добились своего. Вы действительно разрушили наш брак. Не сегодня — вы разрушали его все эти годы, по кусочку, день за днем. Вы превратили любовь в войну, семью — в поле битвы, а вашего сына — в приз, за который нужно драться.
Я повернулась к Сергею:
— А ты... ты позволил ей это сделать. Ты выбрал молчание вместо защиты своей семьи. Ты предпочел комфорт — борьбе за наши отношения.
— Лена, я...
— Ты хороший человек, Сережа. Но ты слабый. И пока ты не найдешь в себе силы отделить свою семью от маминых амбиций, ты будешь несчастлив с любой женщиной.
Я взяла сумочку, направилась к двери.
— Куда ты идешь? — спросил Сергей.
— Домой. Паковать вещи.
— Лена, подожди! Давай поговорим!
— О чем? — обернулась я. — О том, как я должна измениться, чтобы угодить твоей матери? О том, как мне научиться быть "настоящей женщиной"? Знаешь, я устала разговаривать.
— Но мы же можем все исправить...
— Мы? — я горько усмехнулась. — Сережа, "мы" не существует уже давно. Есть ты, есть твоя мама, а есть я — постоянная помеха вашим отношениям.
— Это не так!
— Тогда почему ты ни разу — ни разу! — за все эти годы не сказал матери, что переходит границы? Почему ты ни разу не поставил ее на место, когда она унижала меня?
Сергей молчал.
— Вот именно, — кивнула я. — Потому что в глубине души ты согласен с ней. Ты тоже считаешь, что я не дотягиваю до ваших стандартов.
— Нет...
— Да, — сказала я твердо. — И знаешь что? Я больше не хочу дотягивать. Я устала быть не такой, как нужно. Я хочу быть собой.
Я открыла дверь, но на пороге остановилась и обернулась к Валентине Петровне:
— А вам я хочу сказать спасибо.
— За что? — удивилась она.
— За то, что сегодня показали свое истинное лицо. За то, что наконец-то сбросили маску заботливой свекрови. Теперь я знаю, с кем имела дело все эти годы.
— Ты пожалеешь об этом! — крикнула она мне вслед. — Ты останешься одна! Никто тебя не полюбит! Ты слишком гордая, слишком самостоятельная!
Я остановилась в дверях и улыбнулась:
— Знаете, что самое смешное? Вы считаете это недостатками. А я считаю это своими лучшими качествами.
И вышла.
Прошел месяц. Я живу в съемной квартире, оформляю развод, планирую новую жизнь. Сергей звонит каждый день, просит встретиться, поговорить, все обдумать...
Но думать больше не о чем. Я поняла главное: никого нельзя заставлять любить себя. Никого нельзя переделывать под свои представления о правильной жизни. И никому нельзя позволять делать это с собой.
Валентина Петровна получила то, что хотела — сын снова полностью принадлежит ей. Но почему-то она не выглядит счастливой. Соседка рассказала, что она часто плачет, жалуется подругам, что "эта неблагодарная развратила сына против матери".
А Сергей... он приходил на работу, пытался объяснить, что все можно исправить, что мама "не так это имела в виду"...
— Лена, она просто переживает за меня, — говорил он. — Она хочет, чтобы я был счастлив.
— И как, ты счастлив? — спросила я.
Он не ответил.
Сегодня утром мне пришло сообщение от незнакомого номера: "Если хочешь вернуть мужа, приезжай поговорить. В.П."
Я долго смотрела на экран телефона. Потом удалила сообщение и заблокировала номер.
Некоторые игры нужно просто не играть. Некоторые войны нужно просто не вести. А некоторых людей нужно просто отпустить из своей жизни — даже если это больно, даже если это страшно, даже если кажется, что без них мир рухнет.
Мир не рухнул. Он стал другим. Тише, спокойнее... и честнее.
И знаете что? Мне нравится эта честность. Впервые за много лет я просыпаюсь и не думаю о том, что я сделала не так вчера и что мне нужно исправить сегодня. Я просто живу. Дышу. Планирую. Мечтаю.
Может быть, Валентина Петровна была права — я действительно слишком гордая и самостоятельная для такой семьи. Но знаете что? Я больше не считаю это недостатком. Я считаю это своим спасением.